Танк и сто безбожниц: как отмечали 8 марта в 1931 году? (авторка: Оксана Шаталова)

 

Публикация из зина (самиздатовского журнала) Weird Sisters (Выпуск № 3: Невидимые женщины, невидимый труд). 

 

CКАЧАТЬ ЗИН МОЖНО ЗДЕСЬ

 

Танк и сто безбожниц: как отмечали 8 марта в 1931 году?

 

Оксана Шаталова

 

Чтобы ответить на этот вопрос, я прочла выпуск советского журнала «Работница и крестьянка», изданный в 1931 году и посвященный 8 марта (доступен онлайн). Отвечу сразу: сегодняшнего варианта – Дня женственности в стиле передачи «Давай поженимся» – тогда не было в помине. Также не было традиции произнесения благодарных речей статусными мужчинами от имени всех мужчин в адрес всех женщин в их семейной ипостаси – «матерей, жен, дочерей» (как мы некогда заметили в «Хамтуалах», эта ипостась тотальна, как ковровая бомбардировка, – если ты не мать и не жена, то уж, никуда не деться, дочь). 8 марта 1931 года не мужчины менсплейнили о женщинах, а женщины общались между собой: работницы и крестьянки через журнал вызывали друг друга на соцсоревнование. Вообще, если судить по этому изданию, то международный женский день работницами и крестьянками понимался не столько как «праздник», сколько как дедлайн рабочих достижений. Диапазон и характер достижений женщины определяли для себя сами.

 

Журнал "Работница и крестьянка" (1931) №5

 

Но сначала контекст. 1931-й – год, когда сталинский патриархат начинал вступать в свои права (например, с 1930 года стал платным аборт), но еще не вступил окончательно. Семья, замужество, материнство еще не определялись как однозначное «предназначение» женщины: «В начале 30-х семья рассматривалась исключительно как помеха в работе (наследие дискуссий 20-х о семье и браке): считалось, что женщина, вышедшая замуж, сразу окунается в домашние заботы, а следовательно, начинает плохо работать и отвлекаться от общественной жизни. Особенно, если муж – не комсомолец (или не «партийный»)» (Дашкова Т. Трансформация женских образов на страницах советских журналов 1920-1930-х годов).

Семейные дифирамбы придут во второй половине 30-х, а пока, в 1931-ом, тема «домашнего очага» появляется на журнальных страницах преимущественно в негативном обрамлении:

В то время как Советский Союз задачи реконструкции быта в 3 году пятилетки ставит как важнейшие общегосударственные задачи, социал-фашисты и насквозь лживые католические попы выбрасывают лозунг: «женщина должна возвратиться к домашнему очагу». Под флагом этого капиталисты думают разрядить безработицу. (Маторина Л. Крепим международную смычку. С. 12). (Здесь и далее – цитаты из: Работница и крестьянка. 1931. № 5.)

Аналогичная ситуация и с абортами, запрет которых последует через пять лет, в 1936 году. В начале же 30-х подобные запреты интерпретируются как реалии кошмарного капиталистического мира:

Лицемерие буржуазии особо яркое выражение находит в ее законах о наказуемости абортов. Как можно требовать от безработной пролетарки или жены безработного, постоянно голодающей и тем более уже обремененной семьей рожать и растить новые пополнения армии голодающих? Но во всех капиталистических странах закон запрещает аборт. Поэтому в одной Германии за 1930 г. 40000 пролетарских женщин поплатились своей жизнью за аборт, сделанный без медицинской помощи. (Маторина Л. Крепим международную смычку. С. 12.)

Какова же роль и задача женщины по версии 1931 года? Это, безусловно, занятие общественным производительным трудом, участие в процессе форсированной индустриализации (тогда шла первая пятилетка) и коллективизации. Журнал «Работница и крестьянка» провозглашает это открыто и настойчиво. Одна из передовиц констатирует катастрофическую нехватку рабочих рук в СССР. Потенциальный источник рабочей силы – деревня, но массово переселять крестьян в города нельзя из-за отсутствия жилья. Поэтому единственный выход – использовать тот человеческий ресурс, который уже проживает в городах. Т.е. женщин:

Дальнейшее развитие социалистического строительства требует мобилизации всех трудовых ресурсов страны. Количество рабочих, занятых во всех видах народного хозяйства… в 1931 году должно против 1930 г. увеличиться на 212,5 тысяч. Где взять эту рабочую силу? Если мы будем привлекать рабочую силу из деревни, станем перед острым жилищным кризисом. Да и совхозы, машинно-тракторные станции, разработки апатитов, лесов, сланцев нуждаются не меньше города в рабочей силе. Значит, надо найти рабочую силу в городе. Это разрешит и жилищный вопрос, и проблему кадров. А в городе запас рабочей силы, еще не втянутой в социалистическое строительство, имеется в лице недостаточно втянутого в промышленность женского труда. Достаточно сказать, что в то время, как мужчин из трудоспособных занято 77%, женщин трудоспособных привлечено к строительству только 43%. А где же остальные 57 процентов трудоспособных женщин? (Кнопова Е. Быт на службу пятилетки. 3-я стр. обложки.)

Т.е. власть в силу обстоятельств была вынуждена временно забыть о том, что женский пол «слаб» – и в переносном, и в прямом смысле (показательным здесь является опубликованное в журнале письмо от «работниц железнодорожного грузбюро», то есть грузчиц, которые в честь третьего года пятилетки обязуются «уплотнить рабочий день на 100 процентов» и «тоннаж каждой грузчицы увеличить на 20 процентов» (С. 9)). Вдруг выясняется, что женщина может и должна стать полноправной участницей общественных процессов. Чрезвычайная ситуация внешних и внутренних угроз – а в 1931 году СССР еще воспринимался хрупким – требовала тотальной мобилизации, оттого женщинам дозволили разделить с «сильным полом» его ответственности и полномочия (временно – как только завершился кризис, приоритеты вернулись на круги своя). Хотя здесь происходит не столько эмансипация, сколько перераспределение угнетения (роль патриарха, отца и мужа, не исчезает, но частично переходит к государству), тем не менее, эгалитарный вектор здесь наличествует – мужчины и женщины на равных участвуют в строительстве нового общества, разделяя поровну тяготы, но, соответственно, и права. Отсюда дискурсивная сдержанность по отношению к семье – замужние женщины заняты домашним трудом и не могут безраздельно отдаться общественному долгу. Поэтому роль домохозяйки в журнале «Работница и крестьянка» представляется как неблагодарная. Вот, например, письмо, опубликованное под заголовком «Домохозяйки – на производство!»:

Когда я была домохозяйкой, я полностью зависела от своего мужа. Он считал, что он хозяин, потому что он зарабатывал, а я домохозяйка – нахлебница. Вся моя работа была в том, что я ухаживала за мужем, готовила ему пищу, чистила сапоги, стирала. Муж после работы уходил гулять в сад, шел в театр, а я снова, как домохозяйка, оставалась дома с детьми. Только иногда была нерадостная возможность сходить в церковь. Теперь я работаю на заводе им. Лепсе как настоящий рабочий. Раньше муж от своей получки уделял мне 20-30 р., а теперь я сама получаю 100-110 р. зарплаты. Я работаю ударницей, как требует от меня партия и соввласть. Я отдыхаю каждую пятидневку. Чувствую себя совершенно свободной, выписываю журнал «Работница и крестьянка», через который поднимаю свой культурно-политический уровень. Готовлюсь вступить в ряды коммунистической партии…» (Грязнова. Домохозяйки – на производство! С. 30.)

 

Грязнова. Домохозяйки – на производство! С. 30

 

Главный месседж письма – женщина, устроившись на работу, получила более высокий социальный статус. Но в письме не разъясняется, каким образом она совместила труд «настоящего рабочего» со списком, приведенным выше (готовка, стирка, чистка сапог). Также умалчивается о том, посещают ли супруги теперь театр вместе, и кто в это время занимается детьми. Мы можем предположить, что домашнее разделение труда, скорее всего, осталось прежним, список домработы никуда не делся, просто «настоящий труд» его заслонил. Домашний труд как был невидимым и несерьезным (несерьезность маркируется словом «нахлебница» и конструкцией «вся моя работа была в том…», т.е. «всего лишь была в том»), так невидимым и остался. Вместе с тем понятно, что решить проблему трудовой мобилизации женщин подобными бодрыми письмами, т.е. одними заклинаниями и аффирмациями, было нельзя. В связи с чем пресса активно продвигала тему обобществления быта – организации детских садов, столовых, прачечных, служб доставки продуктов на дом, – на страницах «Работницы и крестьянки» этот топик определялся милитаризированным термином «бытовой поход»:

Коммуны и бытовые коллективы полностью раскрепостят женщину от мелочных семейных забот… Бытовой поход – это ударная работа за выполнение директив партии и Советской власти о внедрении женского труда в производство. Бытовой поход – это фактическое раскрепощение женщины от «домашнего рабства». Бытовой поход это выполнение завета Ленина о привлечении женщин к политике, к социалистической стройке…
125000 домохозяек должны пойти на производство! Работница, ударница, делегатка, рабкорка, домохозяйка, все на помощь бытовому походу!
 (Кнопова Е. Быт на службу пятилетки. 3-я стр. обложки.)

Вообще, читая журнал, обращаешь внимание прежде всего на воинственный настрой корреспонденток, являющих истинно «римские доблести», т.е. самоотверженную готовность к труду и обороне во благо государства: «Трактором, стальным конем сметем с нашего пути всех, кто мешает нам строить социализм» (С. 23). Самый красочный пример милитаристского энтузиазма – развернувшаяся на страницах журнала краудфандинговая кампания по сбору средств на сооружение танка имени «Работницы и крестьянки». Пример характерной риторики:

Учитывая военную опасность и желая участвовать в обороноспособности страны, общее собрание постановило участвовать в кружках Осовиахима. Наряду с этим мы, работницы эстрады, в количестве 70 человек, вносим на танк имени «Работницы и крестьянки» 150 рублей и вызываем работниц искусства, работающих в цирке, «Мюзик-холле», сатире. (Председатель собрания артистка Ф. Рабичева. Ударницы искусства. С. 21.)

Помимо мониторинга танковых накоплений, работницы и крестьянки через газету наперебой объявляли себя «ударницами», – что являлось сакральным жестом инициации, переходом в модус общественно ответственного бытия. Работницы публично брали на себя обязательства – такие, как:

Бережно относиться к станкам (С. 5).
Выделить двух работниц для работы среди жен рабочих по борьбе с прогулами их мужей (С. 5).
Мобилизовать весь женский актив в деревне на выполнение задач весеннего сева…(С. 25).
Каждая делегатка обязуется выписывать какой-нибудь общественно-политический журнал (С. 31).
Провести культпоходы в театры на «1905 год», «Утопию» в феврале месяце и экскурсии в Военный музей и на производство (С. 31).
Поднять труддисциплину, ликвидировать прогулы (С. 32).

 

Банникова, Эпик, Рогозова. Наш встречный. C. 5

 

Как правило, это были коллективные инициативы, но встречались и индивидуальные:

…как послушала доклады районных докладчиков о коллективизации и переделке хозяйства нашей области, так не то, чтобы плакать захотелось, но решила я объявить себя ударницей и вступить в колхоз. Нет в нашей деревне колхоза, некуда мне вступить, но я сама организую коллективное хозяйство. В этом я обещаюсь.(Емельянова. Организуем колхоз имени журнала «Работница и крестьянка». С. 22.)

Важно отметить, что журналы того времени выполняли не только информационную, но и коммуникативную функцию. Журнал давал читательницам инструмент общения, подобный соцсетям. Половину объема пятого выпуска «Работницы и крестьянки» (16 страниц из 32) составляют материалы самих читательниц – письма и декларации работниц, колхозниц, участниц конференции, коммунарок, в которых они, помимо рапорта о достижениях и обязательствах, вызывают друг друга на трудовой агон:

Мы, ударницы бригады штопки шелковых чулок и бригады № 620, обязуемся вести борьбу за качество своей работы и работы бригад с катодных машин и машин 620, которые мы вызываем на социалистическое соревнование (Ударные бригады имени «Работницы и крестьянки» за качество. С. 6.)

Через журнал советские работницы и крестьянки могли общаться с зарубежными товарками: в номере приведена переписка французских крестьянок с коммунарками из Ленинградской области:

Ленинград гораздо севернее Франции. Виноград у нас не растет. Но наша коммуна «Кудрово» имеет другие, еще более интересные, достижения. В прошлом году у нас было посажено 12 гектаров огородов. А теперь у нас 180 гектар… <...> Т. Лор Даво, для того, чтобы выполнить договор о революционном соревновании между «Работницей и крестьянкой» и «Увриер», наши тридцать скотниц – работниц скотного двора после твоего письма, дорогой товарищ Даво, заявили: «Мы ударницы, и мы желаем называться именем «Увриер». Тут же мы решили изучать французский язык. В нашем кружке 15 работниц». (Ответ кудровских колхозниц. С. 14.)

Далее ленинградские коммунарки призывают французских товарок бороться «против своих помещиков и фермеров за революцию во Франции и во всем мире», т.е. идея мировой революции тогда еще была актуальна.

Теперь вернемся к нашей теме и вспомним, что все приведенные цитаты – из выпуска, посвященного 8 марта. И всё сказанное выше в полной мере относится к этому «празднику», – а именно, он воспринимался как испытание, как тестирование гражданской ответственности, облекаясь той же воинственной (иногда с примесью конспирологии) лексикой:

8 марта – день смотра боевой готовности работниц и крестьянок всего мира, 21 годовщина международного женского дня должна показать, что под славными знаменами Коммунистического Интернационала сомкнулись ряды работниц и крестьян стран капитала и Советского Союза для общей революционной борьбы против предателей рабочего класса, против социал-демократии, фашизма, против новых кровавых войн, против интервенции в советский союз – отечество пролетариев всего мира. (Маторина Л. Крепим международную смычку. С. 13.)

8 марта работницы понимали как экзамен коммунистической этики, – еще один повод «объявить себя ударницей» и изречь дополнительные политические обеты:

Ознаменуем же наш Международный Женский День массовым вступлением лучших работниц и крестьянок, делегаток и ударниц в партию Ленина – в ВКП(б) (С. 2).

Я беру на себя обязательство к 8 марта завербовать в наш колхоз 6 беднячек-единоличниц (С. 23).

К 8 марта – Международному дню работниц и крестьянок – мы обязуемся организовать колхозы имени нашего журнала «Работница и крестьянка» (С. 24).

Участвуя активно в социалистическом строительстве, мы, работницы браковочного цеха, в честь 8-го марта, объявляем своей цех ударным безбожным цехом им. «Работницы и Крестьянки» и обязуемся наряду со взятыми нами обязательствами ударниц производства стать воинствующими безбожницами. Мы обязуемся повышать свои антирелигиозные познания путем изучения истории религии. Обязуемся аккуратно посещать 10 бесед по истории религии, обязуемся все, как одна, подписаться на газету «Безбожник», все, как одна, вести активно антирелигиозную работу среди работниц других цехов… К 8-му марта 1931 г. обязуемся завербовать не меньше 100 работниц в члены Союза Воинствующих Безбожников (С. 9).

В течение последующих лет – как нам слишком хорошо известно – последуют реакционные трансформации этого «праздника», в результате чего он превратится в день мимозы, бантика и зайца. Это превращение сурового ритуала в излияние сахарных соплей есть поистине наглядный урок истории.

Не могу сказать, что чтение журнала «Работница и крестьянка» 1931 года преисполнило меня особым восторгом по отношению к тамошним временам и нравам: милитаристско-этатистские присяги восторга не вызывают. Предполагаемые же картины вербовки в безбожницы вызывают тревогу, равно как и сложная тема коллективизации. Но, с другой стороны, нельзя отрицать того, что во многих опубликованных текстах сквозит проявление субъектности авторок, энтузиазм, чувство собственного достоинства и гордость. Акцент на роли женщины как работницы, гражданки, строительницы общественной жизни – без кухонно-альковного шлейфа – не может не восприниматься как глоток свежего воздуха в атмосфере нынешнего благочестия и смертной любви.

В общем, надоело. К международному женскому дню 8 марта объявляю себя ударницей. Патриархат, готовься, танки наши быстры.