Зачем феминисткам будущее? (Weird Sisters)

Публикация из зина (самиздатовского журнала) Weird Sisters (Выпуск № 6: Зачем феминисткам будущее?).

 

CКАЧАТЬ ЗИН МОЖНО ЗДЕСЬ

 

 

Зачем феминисткам будущее?

 

Стенограмма дискуссии странных сестер

 

Расшифровка и коллажи: Weird Sisters

 

WS 1: Давайте поговорим о том, зачем нам будущее? Это абсолютно нетривиальный вопрос, особенно в активистской среде. Будущее часто воспринимается досужей затеей. Зачем говорить о будущем, когда в настоящем столько проблем? Мы должны обсуждать настоящее, а не заниматься мечтательством. Если говорить с активистской точки зрения, зачем будущее, когда сейчас нужно идти и кого-то спасать? К реальности фантазерство отношения не имеет. Всё равно при нашей жизни будет полный пиздец. Хорошего ничего не будет. Может, кто-то разделяет такую точку зрения, а может, кто-то нет?

WS 2: Я хочу привести пример американской научно-фантастической книжки, которая называется «Выводок Октавии» (Octavia’s Brood: Science Fiction Stories from Social Justice Movements. AK Press, 2015). Она написана социальными активистками, а не писательницами. Так вот, одна из её авторок, Валида Имариша (Walidah Imarisha), борется за то, чтобы не было тюрем, чтобы не было системы такого наказания. В предисловии она пишет, что любой активизм – это, в принципе, фантастика, потому что активисты требуют будущего, которое считается невозможным. Она афроамериканка и приводит исторический пример освобождения рабов – это когда-то считалось фантастикой, потому что рабам, которых насильно привезли в Америку, говорили: «невозможно, вы никогда не будете свободными», но, тем не менее, это произошло. Когда Валида говорит, что не должно быть тюрем, то на неё тоже смотрят, как будто она на единороге с радуги спустилась – «наивная», «мечтательница», «какая альтернатива?», «по-другому не может быть». Как раз в этой книге активистки пытаются узнать, – а как может быть?

WS 1: Да, это интересный заход. В принципе любой активизм, направленный на изменение существующей ситуации, так или иначе фантастичен. Он включает в себя элемент воображения, фантастики, альтернативы. Мне пришло в голову интересное наблюдение: и коммунизм, и феминизм – это такие движения, которые субверсивны, они направлены против самих себя. Феминистки борются за такое будущее, в котором им не будет места, потому что будет гендерное равенство. При коммунизме – не будет коммунистов. В самом базовом активизме, получается, всегда есть утопический момент, потому что действия направлены на то, чтобы мир стал другим. Даже если это очень практическая работа, например, шелтеры для женщин, переживших насилие, которые организуются для того, чтобы насилия не было. То есть, по идее, вся наша деятельность, даже если она не связана с непосредственным воображением будущего, по-своему фантастична.

 

 

WS 3: А каким должно быть будущее? На самом деле это сложный вопрос. Почему наша сестра купила книжку «Выводок Октавии» – кстати, с большим трудом – в Нью-Йорке? А дело в том, что мы в данный момент пишем фантастику для похожей книжки от издательства Штаб-Press. И когда мы начали писать, то поняли, что мир, который мы описываем, нам самим не очень нравится. Как-то идеала не получается, получается несовершенство, хотя у нас у всех есть какой-то образ совершенства. Мы за все хорошее и против всего плохого, но конкретно, что это за хорошее, мы зачастую сами не представляем. 

WS 4: Возвращаясь к тому, что говорила сестра ранее – про феминисток, коммунисток, работающих для будущего, в котором они перестанут существовать, – это очень похоже на то, как думают активисты ЛГБТ-организаций. У нас часто бывают встречи, стратегическое планирование и т. д., и в них есть один фантастический момент, когда мы думаем: «Кем бы я была, если бы ситуация изменилась настолько положительно, что я как ЛГБТ-активистка буду никому не нужна? Нас бы распустили, я стала бы художницей, а я пошла бы шить, а я дизайнеркой работать или кем-нибудь ещё», – и знаете, всегда этому моменту аккомпанирует ощущение грусти, что это случится не в нашей жизни. Недостижимость такого будущего огорчает, но при этом ЛГБТ-активисты достаточно ясно представляют себе будущее общество Кыргызстана и его Конституцию, в которой указано не только, что «Граждане КР имеют такие-то права…», но и приписано, что они «не дискриминируются по следующим признакам: сексуальная ориентация, гендерная идентичность и т. д.». Казалось бы, очень маленькая перемена, но она кажется утопичной. Для них элемент фантастики – просто включить эти слова в конституцию.

WS 3: Недискриминирующая конституция как фантастика.

 

 

WS 1: В этой связи у меня всплывает речь писательницы Урсулы Ле Гуин. Получая награду в качестве лучшей писательницы по литературе на английском, она произнесла известные слова: «Мы живем при капитализме, и его власть кажется неизбежной, но когда-то такой же казалась священная власть королей. Любой власти людей можно сопротивляться, и любая власть может быть изменена». Казалось бы, это что-то тривиальное, но, с другой стороны, часто нам нужны образы будущего, и такая конкретная вещь, как статья в конституции, тоже должна быть предметом воображения, – чтобы в какой-то момент мы поняли, что хотим этого потребовать. Мы можем представить, а что значит мир без гомофобии? Обычно мы в нашем воображении просто стираем гомофобию или сексизм и оставляем существующий мир, но на самом деле это же будет не так. На самом деле мир без гомофобии, без сексизма, без экономической эксплуатации это уже совершенно другой мир, который меняется полностью, и именно в этом вся сложность. Иначе все можно было бы легко записать в конституции. То есть чтобы не было сексизма, нужно радикально изменить структуру общества, не просто декларировать равенство.

 

 

Есть картинка, где несколько людей смотрят на стадион, на игру в футбол, и у всех разные подставки. Первая картинка: высокий зритель, которому подставка в принципе не нужна, оказывается еще выше других, а остальные еле-еле дотягивают до забора. Казалось бы, все получили равную долю, но равенство не в том, чтобы у всех всё было одинаковым. Равенство – это когда есть то, что нужно каждому, и в том количестве, которое нужно каждому. То есть построить мир без сексизма – значит сделать так, чтобы и время, и экономические, и символические ресурсы распределялись в соответствии с потребностями. Это значит, что тот, кто получает больше, должен получать меньше, а кто меньше – больше, и это один из главных вызовов воображения, который замалчивается, потому что нам кажется: всем, кому сейчас хорошо, им и в мире без сексизма будет хорошо, а всем кому плохо – им тоже будет хорошо. Всегда забывается важный момент – тем, кому сейчас хорошо, должно быть немного хуже, чтобы было лучше тем, кому сейчас плохо. Мне кажется, тут воображение часто спотыкается, и именно активистское воображение должно показать нам, как это будет происходить.

 

 

WS 5: Это показывает, что наши попытки воображать, рефлексировать, размышлять ограничены. Равноправие, кажется, зависит от государства, – кажется, вот государство должно принять какую-нибудь идеальную конституцию. Но даже если там будет прописано «гендерные идентичности и сексуальная ориентация», мы же понимаем, что государство монополизирует власть управлять нашими телами, как бы равноправными. Мы думаем, что отсутствие сексизма связано с решением каких-то структур, – когда вот станут прекрасными структуры, исчезнет сексизм, но это только потому, что мы мыслим в категориях политической власти, которая кому-то принадлежит, в категории государства. В общем, в старых категориях.

WS 6: У меня возникла мысль: если в будущем не будет этих форм угнетений, возможно ли такое, что не будет угнетения ни в каком виде? Может быть, эти формы уйдут, но появятся новые. Такой вот вопрос для обсуждения. На самом деле человечество не знает времени, когда угнетение отсутствовало.

WS 2: Да, я тоже думала об этом. Вообще-то есть обратная сторона воображения – это именно страх, антиутопия. Мы же все знаем «1984» Оруэлла; Хаксли. Описывается такое общество, где все в серых формах, и это именно такие антикоммунистические, либеральные страхи. Не будет одного угнетения, а будет другое.

WS 1: А я думаю, все-таки угнетение будет.

WS 3: Вот мы пишем рассказы о будущем и вставляем туда общественные фобии, в моем рассказе, например, есть киберофобия. Действительно, сможем ли мы представить мир без каких-либо фобий?

WS 1: А нужно ли? Мне кажется, всегда есть конфликт между мышлением идеала и утопическим мышлением. То есть в идеале не будет никакого угнетения. Но мы уже не в состоянии мыслить совершенными формами. Мне кажется, достаточно серьёзной и достаточной, сорри за тавтологию, задачей будет помыслить мир без тех угнетений, которые есть сейчас и оставить нашим потомкам возможность помыслить о мире без угнетения вообще.

 

 

 

WS 3: Но здесь есть действительно страх. В процессе писания я чувствовала, что мне нужно воображать эти новые угнетения. Нужно с чем-то бороться. Несовершенство нужно как-то отметить. Это страх быть утопичной, неубедительной и так далее.  

WS 1: С другой стороны, есть фраза: «Свобода есть осознанная необходимость», и я думаю, что часть угнетений люди согласятся пережить или принять. «Угнетение» – мы пользуемся этим словом некритично. Кому-то кажется, что подселение в пятикомнатную квартиру десяти людей, которые до этого жили в бараке, это тоже угнетение. Где им теперь обедать, в гостиной или на кухне? Обедать на кухне невозможно. Обедать нужно в столовой, гостей принимают в гостиной, спать нужно в спальне, душ принимать в ванной, а ещё должна быть спальня для гостей. Есть такие угнетенные. Наверное, чтобы избавиться от существующих форм угнетения, подобное угнетение кому-то придется пережить.

WS 5: Один момент – концепция человека. Её ограничение в том, что фактически нам нужно мыслить о себе как о людях, у которых нет никаких прав в принципе. Ну какое у нас есть право? Случайно родились. Никто нас не спросил. Умрем – нас никто не спросит. Какое у нас есть фактически право? А когда возникает право на комфорт, тогда и появляются эти вопросы: «а почему у меня одна комната, а у кого-то две или три?». А вот второй момент, – это к нашему коллажу, – что сама борьба против угнетения может стать угнетением. Мне кажется, очень важно, если говорить о феминизме как о коллективном политическом движении, постараться вообразить такие пути и стратегии борьбы против дискриминации или за эмансипацию. Когда мы боремся за эти права, что действительно меняется? Мы думали, что, с одной стороны, нужно возвращаться к коллективным действиям и маршу, но если опять использовать биополитический подход, то мы иногда можем оказаться в прошлом, в наших попытках построить прекрасное будущее. И такими маленькими штрихами мы хотим призвать трансформаторов думать о том, какими мы пользуемся стратегиями, чтобы строить утопии. В коллаже есть исторический сюжет: наши прошлые утопии в каком-то радикальном смысле превращались в то, что мы экспериментировали с людьми, пытались переливать кровь, чтобы они становились прекрасными большевиками.

WS 1: Евгеника была большой частью большевистской утопии.

 

 

WS 5: Да, а в то же время, в результате этого движения за эмансипацию появились женщины-астронавты. И это тоже наше будущее в прошлом. Совсем недавно я узнала, что Терешкова осталась единственной женщиной, которая летала одна в космос. То есть она первая женщина, которая полетела и трое суток пробыла одна в космосе. Потом женщины летали в группе астронавтов, и вы заметьте, какой был перерыв после Терешковой, потом, когда Савицкая появилась? То есть это тоже наше будущее в прошлом. С другой стороны, те движения, которые сейчас формируются, они разные. К ним тоже возникает очень много вопросов. В том числе, какое движение складывается у нас в Кыргызстане, женское, феминистское?

WS 3: А какое складывается?

WS 5: Разное. Мейнстрим. Там, где я в основном работаю, очень серьезные проблемы. Либеральное. Я даже сейчас заметила – тут у нас очень либеральная картинка в коллаже, но мы были ограничены набором журналов, у нас даже лица только определенные. И у нас, кстати, нет своего активистского рупора, – газеты, толстого журнала, которые мы могли бы почитать и которые отражали бы современное женское движение. Вот что сейчас происходит? У нас какие-то события бывают, национальный форум и т. д. В информационных агентствах в интернете что-то появляется, но так, чтобы это было доступно, какое-то издание, которое бы нас объединяло, разные течения, разные группировки, команды феминистов, товарищей, такого, оказывается, нет.

WS 6: А давайте обсудим наши работы.

 

 

WS 7: Мой коллаж вдохновлён недавно увиденным фильмом про супергероев. Там женщин было мало представлено, а у меня своя версия супергероини. Она добрая водительница такси «Революция». Наезжает на плохие цитаты.

WS 8: У нас три коллажа. На первом квир-персона восклицает: «Я только недавно начала узнавать, кто я!». В будущем будет столько разновидностей пола, что можно выбирать любые. Ещё одна квир-персона даёт определение: «В будущем мы будем квирными амфиприонами морских глубин». Амфиприоны – это разновидность рыб, которые могут менять свой пол. Ну и третий коллаж – плакатный, со слоганом: «Вперед! Бунт неизбежен. Противостоять. Бороться. Победить».

WS 1: Я могу рассказать про свой. Мне кажется, что в будущее людей не возьмут. Вот, здесь такие разные трансгуманистические представители будущего: и пугало, и существо, и женщина-вода, и прекрасный заяц – их возьмут, а на заднем плане остались люди, семьи. Они ждут будущего, но не могут дождаться или сами себе вбивают гвозди в ноги, чтобы не пройти в будущее.

WS 4: У меня получился коллаж-ответ на вопрос, который изначально задавался: «Почему феминисткам нужно будущее?». Первая часть – почему нужно. Всё на самом деле интуитивно было сделано, но любимая моя находка: пялящиеся глаза с биноклем под кыргызским колпаком «Ак калпак» в сторону женского лона, в котором мир и кошки, красивые волосы, фетишистские штуки всякие, преступные секреты. А во второй части удалось изобразить квир-утопическое пространство и воткнуть вилку в пялящийся male gaze, которую держит женщина, приговаривающая: «Шепчу на каблучок, чтоб не наглел мужичок».

WS 9: Я попыталась представить, что будет в нашем Кыргызстане, в утопическом будущем. Будет много веселья, свободы и счастья. Однако я изобразила немного грустные моменты – мои страхи. Мы как раз обсуждали то, что одно угнетение уйдет, возникнет новое. Это как фраза из какой-то книги: «Ты не можешь во сне увидеть человека, которого ты не видел в жизни. Ты мог увидеть его в автобусе и даже не обратить внимания, но он тебе приснился». Точно так же и мы, не видели ничего хорошего пока, поэтому жизни без угнетений не можем себе представить.

WS 1: Да, это очень хорошая мысль. Мы действительно не можем представить того, чего мы не видели, и поэтому любая фантастика, любое воображение это не что-то абсолютно не имеющее отношение к миру, но на самом деле любая фантазия – это то, что уже есть. Мы не можем действительно представить что-то сверх наших возможностей.

WS 2: Взять тот же материал, который мы используем – газеты, журналы.

WS 1: Вот именно, хорошо, что ты на это обратила внимание. Мы действительно не можем представить того, чего мы не видели, но мы можем это разрезать и склеить по-новому – вот что нам дано. Нам не дана, может быть, трансгрессия, и мы не можем увидеть того, чего нет, но мы можем собрать другую картинку из того, что есть, поэтому эти коллажи нам важны не только как что-то, что просто сделать, это метафора того, что должно делаться. Существующее должно быть препарировано, разрезано и представлено подругому.

WS 3: Я свой прокомментирую. У всех такие сложные сюжеты. А у меня простой розовый плакат: боди-позитив, боди-альтернатива.

WS 10: А я хочу, чтобы просто было хорошо, и хорошо было всем, поэтому я очень долго думала над своим коллажем. Когда дело касается феминизма и различий, меня очень раздражает, когда нужно объяснять людям, да и самой себе иногда. «Почему кому-то можно, а я не могу? А почему кто-то не может, а я могу?» – все эти сходства и различия должны быть стерты. Я приготовила цитату в коллаже, которая мне понравилась: «Дело не в том, что нужно исправить недостатки. Цель – быть». Я сначала хотела написать «быть собой», а потом подумала, что я иногда не хочу быть собой. Я иногда хочу быть кем-то другим, поэтому цель – просто быть кем хочешь. Просто быть.

 

 

WS 11: У меня маленький коллаж. Тут три важных элемента в перевернутой пентограмме. Пентограмма – это самое прекрасное, что есть, гармония жизни и баланс всех элементов. Здесь изображение старых женщины и мужчины, потом изображена планета Сатурн и «асимметрия важности». Асимметрию важности можно воспринять в двух версиях. Первая – та, из-за чего мы здесь собираемся, – обозначает, что мужчина сейчас и в прошлом важнее женщины, это проблема феминизма. Вторая асимметрия важности относится к нашему будущему, которое сопряжено с космическим освоением, в будущем феминисты будут не нужны. И ещё здесь изображена красота природы и человека, например, женщина в традиционном наряде – это просто ни к чему не относится, просто красиво. 

WS 1: Кстати, очень интересно про асимметрию важности. Пока на Земле не будет гендерного равенства и вообще социализма, вряд ли мы полетим на Сатурн или даже Марс.

WS 5: А может, и не надо летать. Недавно же открыли планеты в новой системе Trappist-1, совсем рядом. Там, говорят, три планеты похожие на Землю. Может, там есть уже своя жизнь.

WS 6: А давайте туда полетим?

WS 1: Ну да, 40 световых лет. Это очень далеко.

Смех

WS 1: Нет, можно и так сказать: если уж при капитализме мы до Марса долетим, то до остальных планет с ним точно не долетим.

Снова смех

WS 1: Есть сериал «The Expanse», в переводе «Пространство». Удивительно, что возвращается такая космическая фантастика. Долго ей не было места в массовой культуре, а теперь возвращается. У меня такой комментарий-критика, который феминисткам может не понравиться. В «Пространстве» показан мир будущего, как мы его часто представляем, постгендерный и пострасовый, гендерных проблем нет, сексуальное и расовое разнообразие, гомофобии нет, сексизма нет, все делают одинаковую работу, тяжелую и не тяжелую, но есть экономическое угнетение. То есть мир, в котором нет гендерного или расового угнетения, представить гораздо легче, чем мир, в котором были бы устранены богатые и бедные. Такой мир представить гораздо сложнее, и на этом, мне кажется, наше воображение всегда спотыкается.

WS 5: Наш коллаж – совместная работа. Вначале была идея: «через природу, пробиваясь, идет человеческая история». Но в итоге получилось много политических посланий, событий и элемент конфликта. Мы хотели показать природу, насколько она динамична и разнообразна. И к концу показалось, что это карта Казахстана. И всётаки здесь есть какой-то контраст – традиционные представления о женском как некотором лирическом вокруг березок, гуляние с цветочками и т. д, но вдруг политическая динамика образовалась. Это закономерная случайность. 

WS 12: В моём коллаже я был вдохновлён художницами Lady Jaye Breyer P-Orridge, реальными персонами, которые решили коллажировать своё собственное тело, и сделали пластические операции, чтобы стать похожими друг на друга. Мой коллаж – это тоже метафора с разрезанными и склеенными разными половинками лица.

 

 

WS 6: Мне в руки попался журнал National Geographic, и я в нём нашла товарищей в комбинезонах и мумию. Так пришла идея, что это женщины будущего в какой-то экипировке. Ситуация – археологические раскопки. Археологами найден патриархат, который был некогда похоронен со своим оружием и вещами. Ещё к нему я приклеила мечеть или, не знаю, это православная штука, в общем, религиозная. Коллаж оформлен, как обложка журнала National Geographic – с названием выпуска «Кто убил патриархат?» за март 2047-го года. В номере археологи проводят расследование: изображена бабушка, это я в 2047 году, и моя дочь, в моём нынешнем возрасте, которая спрашивает: «Кто уничтожил патриархат?», а я отвечаю: «Все началось с 8-го марта…».

WS 2: В моём коллаже у меня был чисто формалистский подход, без нарратива. Просто женщина представляет будущее.

WS 1: Ну вот, а теперь соберем все коллажи в один зин и, может быть, потомки, когда у них возникнет вопрос «Как нам сделать будущее?», посмотрят наши коллажи и будут пользоваться ими как рецептами для будущего.