Семья, частная собственность и государство vs. Свобода, равенство и братство (авторка: Нина Багдасарова)

 

СОДЕРЖАНИЕ АЛЬМАНАХА ШТАБА № 1

 

Семья, частная собственность и государство vs. Свобода, равенство и братство

 

Нина Багдасарова

 

Со времен издания знаменитой книги Энгельса семья, частная собственность и государство являются тремя неразрывными ключевыми понятиями, определяющими порядок современности. Безусловно, стартуя с анализа любого из них, неизбежно сталкиваешься с двумя другими. Сразу стоит оговориться, что идея частной собственности первой подверглась испытанию на прочность. Несмотря на то, что мира, состоявшего из стран, строивших коммунизм, сегодня больше не существует, сама идея частной собственности была серьезно поколеблена многолетним существованием плановой социалистической экономики и различными системами перераспределения доходов, созданными в «государствах всеобщего благосостояния». Забрать и поделить – это сегодня не просто фигуры речи или истории, а часть современной политической и экономической реальности. Во всяком случае, большинство налоговых законодательств мира предполагает именно эту процедуру – забрать излишки у богатых и отдать их на нужды всего общества. И хотя «священность» частной собственности при этом как бы не ставится под сомнение, границы постороннего вмешательства в процесс накопления уже далеко не так незыблемы, как раньше.

Таким образом, эпоха модерна оставила после себя только две по-настоящему прочные иллюзии, которые не обрели никакой практической альтернативы. Первая – это образ государства-нации, незыблемого контейнера, заполненного содержимым из гомогенизированных частиц, которые называются «гражданами». Вторая – это идея брака и нуклеарной семьи, основанных на романтической любви. Оба этих образа являются иллюзиями не потому, что их не существует в реальности (достаточно оглядеться вокруг, чтобы убедиться в том, что это не так). Они иллюзорны из-за того, что уничтожают любые возможности помыслить иные формы человеческой совместности. Суть иллюзорного восприятия состоит в искажении определенного изображения. В данном случае возникает иллюзия вечности, неизменности и идеального характера представленных образов.

Активность транснационального капитала, миграция, демонстрации антиглобалистов и националистов говорят о том, что иллюзия неизменности национального государства сегодня уже, действительно, воспринимается как иллюзия. Однако это не мешает использовать именно эту форму организации общества как главный эталон, «линейку», или, как теперь принято говорить, «оптику» для того, чтобы оценивать и анализировать текущие в мире процессы.

Идея семьи, в которой мужчина и женщина встречают друг друга однажды, влюбляются, женятся, а потом живут долго и счастливо, пока «смерть не разлучит их», также не выглядит сегодня типичной во многих регионах мира. Но все же.… Как и в случае с государством-нацией, именно эта модель прилагается ко всем событиям, с которыми индивиду приходится сталкиваться в личной жизни, и именно относительно этой рамки воспринимаются свадьбы, разводы, отношения с детьми и родителями.

Практики активно сопротивляются шаблону, существующему в иллюзорном символическом пространстве, который перекрывает жизненные потоки и не отвечает существующим потребностям. Постоянно приходится что-то решать с границами, визами, однополыми браками, внебрачными детьми и другими проблемами, которые пробивают себе дорогу в поле публичности и становятся предметом политических дебатов.

В эпоху модерна результатом столкновения устаревшей политической формы с социальной и экономической реальностью становилась революция. В конце ХХ века революции стали «бархатными», цветными и цветочными. Они казались ненасильственными, но при этом были победоносными.

Революции начала XXI века уже такими не кажутся. И главное, что было ими утрачено – это представление о том, что значит оказаться в революции победителем. Смена политического порядка по большому счету оказалась невозможной. Государства, пережившие народное возмущение, стоят опустошенные, но столь же незыблемые, как и прежде. Точно так же, как неизменной осталась и форма официального признания семейных отношений: будь то ребенок, рожденный одинокой матерью, или воспитанный однополыми родителями, не имеет значения, – он будет иметь мать и отца, какими бы условными не были их обозначения в документах.

Пустые оболочки, как раковины, покинутые моллюсками, остаются сегодня знаками того, что новых твердых форм организации совместного бытия мы пока не изобрели. Кроме того, они могут выступать и признаками того, что образ революции, такой, каким мы привыкли его представлять, тоже может оказаться иллюзией, искажающей наше видение путей дальнейшего движения.

При этом стоит не забывать о том, что многие современные форматы политической, социальной и экономической жизни не были «изобретены заранее» утопистами или революционерами. Они «сложились» до и после революций, и не только, базируясь на идеологиях, но и из практик, которые оказались комфортными как для обычных людей, так и для бюрократии, которая ими «управляла».

Возможно, что новые модели общественной организации имеет смысл описывать не как утопические или футурологические образцы будущего. Возможно, что ныне существующие условия являются вполне достаточными для «экспериментов» с социальной реальностью. С этой точки зрения становится насущной необходимость внимательного рассмотрения, с одной стороны, тех практик, которые (пока) «подпольно» сопротивляются существующему порядку, а с другой – тех категорий, которые задают оптику анализа общественных отношений. Вероятно, постоянно используя одни и те же линзы, мы будем фокусироваться на одних и тех же фигурах, но «глядя вкось», может быть, увидим что-то, чего раньше не могли различить.

 
***
Возвращаясь к названию книги Энгельса, можно предположить, что для переосмысления существующего порядка (в самом широком смысле этого слова), следует сосредоточиться на анализе нескольких сфер, обеспечивающих общественное воспроизводство.

Интересно, что на первом месте в названии книги «Происхождение семьи, частной собственности и государства» оказывается семья – сфера собственно воспроизводства новых людей (как в физически натуральном, так и в социальном плане), а также сфера ухода и заботы. В современном мире процессы, которые раньше происходили исключительно внутри семьи, оказываются рассосредоточены не только среди относительно привычных институтов (интернаты для инвалидов и престарелых, детские сады и детские дома), но и среди довольно свободно складывающихся неформальных социальных и экономических связей.

Понятно, что после сексуальной революции и изобретения надежных контрацептивов интимная и сексуальная жизнь индивида не ограничивается только рамками семьи. Развитие сферы социальной работы далеко раздвинуло границы понимания того, как может быть организована жизнь людей, которые не вписываются в стандартные форматы экономической и социальной активности (например, людей с ограниченными возможностями или пенсионеров). Новые возможности для управления домашним хозяйством и уходом за детьми предлагает рынок. Это включает в себя не только технику, но и бесконечное число услуг, которые проще купить, чем тратить на них свое время и усилия. Наконец, проникновение в повседневность компьютеров и различных типов виртуальной реальности существенным образом меняет образ жизни, начиная с форм занятости и заканчивая способом удовлетворения своих потребностей и интересов, в том числе потребностей в интимном общении, заботе и др.

 

Д. Мурзахметов, Д. Ухина. Серия коллажей

 

Все эти изменения сделали гораздо более заметным разрыв между многообразными формами отношений, которые вполне могут рассматриваться в качестве семейных по многим функциональным параметрам (поддержка, эмоциональная привязанность, экономическая взаимопомощь), но не подпадают под эту категорию, так как не основаны на кровнородственных отношениях [1].

Второй можно считать сферу, которая позволяет всем этим процессам осуществляться (у Энгельса в этой роли выступает частная собственность). Очевидно, что для того, чтобы жить и воспроизводить жизнь, необходимо хоть что-то (и хоть как-то) иметь. Будет ли эта собственность описана как частная, коллективная, государственная или любая другая – важна, в первую очередь, фиксация того, что для осуществления жизнедеятельности требуются определенные материальные основания.

Государство в названии Энгельса олицетворяет третью сферу, которая регулирует существование первых двух. В этой сфере создаются правила и нормы воспроизводства жизнедеятельности. Это институты традиций, обычаев, бюрократических процедур, а также судебных разбирательств, в рамках которых принимается решение о соблюдении или несоблюдении этих процедур и правил. Таким образом, третья сфера – это сфера регулирования и контроля, задающая основополагающие формы воспроизводства жизни: семейные, производственные, коммуникативные. Эти формы могут быть государственными, а могут принадлежать сообществам, в том числе и неформальным или даже антисоциальным, хотя сегодня, безусловно, главные правила задаются государством.

Если в предложенной последовательности рассмотреть основные категории, определяющие функционирование данных сфер, можно попробовать «сменить альтернативу», которая задается набором действующих базовых категорий. Эта логическая процедура предусматривает анализ того, что Фуко называл «границами дискурса» и вовлечением в поле дискуссии тех категорий, которые сегодня находятся «за» проложенными границами.

 
***

Сфера семьи в символическом пространстве определяется вполне очевидным правилом, заданным государственным законодательством – это правило касается светских форм заключения брака и регистрации детей. Результатом этой символической разметки является то, что сфера семейных отношений однозначно очерчена представлениями о взаимоотношении пар (преимущественно, любящих пар людей). В настоящий момент эти пары не обязательно являются гетеросексуальными, но они по-прежнему остаются парами. Именно парные отношения задают аналитическую оптику для рассмотрения семейных связей. Даже если человек вступал в брак неоднократно, его следующие супруги позиционируются как «мачехи» и «отчимы» по отношению к его детям, а дети от других супругов – как различные братья и сестры (единоутробные, сводные, единокровные и т.п.). Точно так же парами присутствуют в семейных схемах бабушки и дедушки, аналогично, включая всех имевшихся «родных» и «неродных» бабушек и дедушек, которые случились за их долгую жизнь. В современных условиях не имеет большого значения, был ли брак родителей или бабушки с дедушкой официально зарегистрирован. Не имеет значения и то, какого пола были супруги. Неизменным структурным элементом остается парность взаимоотношений.

Таким образом, за границами дискурса остаются любые близкие отношения между людьми, которые не вписываются в формулу 1+1. Если некто любит двоих – один из этих двоих будет неизбежно претендовать на роль супруга, а другой любовника. В любой другой конфигурации возникает риторическая фигура «измены» и «неверности» (даже если речь не идет о формальных брачных отношениях, а просто о близких отношениях между партнерами).

Парность близких отношений, как правило, не вопрошается в силу того, что феноменологически переживание любви связано с концентрацией на одном определенном объекте. Эта сосредоточенность двоих друг на друге создает ощущение «естественности» при оформлении семейных и родительских обязательств в формате «пары». В то же время известно, что этот момент является характерным именно для европейской культуры, в которой было изобретено и развито понятие любви. Существуют примеры других обществ (например, традиционный Китай), где сходная феноменология рассматривалась скорее в категориях страсти, возможно даже, одержимости и никак не связывалась с повседневным бытом семьи, продолжением рода или регулярным сексуальным удовлетворением. В этих культурах сочетания супружеских констелляций могли достаточно далеко выходить за границы простых парных отношений. И хотя в большинстве случаев такие констелляции отражали «гаремный» тип мужа, окруженного несколькими женами и наложницами, человечеству известны и другие формы организации сексуальной жизни и родительского ухода.

Безусловно, изобретение любви является одним из важнейших достижений европейской культуры. Речь в данном случае идет, прежде всего, о романтической любви. Можно обратиться и к смежным понятиям, которые могут быть названы одним и тем же русским словом, но называются иначе в других языках, как например, агапе и эрос в древнегреческом. С течением времени они все – в рамках европейского мировосприятия – оказались под огромным влиянием представления именно о романтических взаимоотношениях. Ярким примером такого влияния является психоанализ, для которого эрос становится основанием любого человеческого интереса или привязанности.

Можно говорить о том, что эта связь представлений о любви вообще с ее эротическим основанием сыграла для развития дискурса о семье двоякую роль. С одной стороны, в культуре утверждалась важность того, что Ален Бадью назвал одним из способов производства истины через верность событию, так как любовная встреча – это одно из безусловных «событий», которое может только случится в жизни индивида и никак не может зависеть от него самого [2]. С другой – участие в этом событии именно двоих – неизбежной пары возлюбленных – породила неразрывную связь представлений о любви с повторяющимся воспроизводством идеологической конструкции возникновения семьи как фигуры 1+1.

В то же время «изнанкой» этого переплетения идеи «события и верности» и «конструкции 1+1» могут являться различные периферические дискурсы, время от времени проникающие в публичное пространство. К ним можно отнести: окололитературные или научно-популярные размышления на тему «можно ли любить одновременно двоих (или нескольких) партнеров»; шутки на тему «шведской семьи»; мифологизированные нарративы о затерянных в джунглях племенах, обходящихся без парных семейных отношений (или же истории о хиппи-сообществах); расширение популярности групповых сексуальных практик в пространстве порнографических медиа-продуктов. Но даже пространство «виртуального секса и романтики» не создает особых вызовов традиционной парности интимных отношений.

 

Д. Мурзахметов, Д. Ухина. Серия коллажей

 

Сложно указать и на какую бы то ни было действительно популярную альтернативу парно-брачной конструкции и в специализированных (профессиональных, политических, философских) обсуждениях вопросов семьи и любовных отношений.

По меткому замечанию Алена Бадью, «не оправдалась надежда на гомосексуалов», доминирующим вектором в дискуссиях которых стала «нормализация» традиционного брака. Эта, прежде альтернативная и вызывающая для «общественного мнения», ветвь размышлений, таким образом, все больше становится привязанной к патриархальным ценностям [3].

Если обратиться к гендерным исследованиям, включая феминистскую критику, то в них прямо и недвусмысленно указано на противоречие, играющее ключевую роль в «кризисе современности». Это противоречие между демократической идеологией равенства в публичной сфере, в которой осуществляется гражданская жизнь и активность, и иерархически патриархальной нормативностью семьи как главного института воспроизводства граждан. Практическим итогом этой критики стали предложения о «демократизации» частной семейной сферы, перераспределении семейных обязанностей, защите прав детей и уязвимых и т.д. При этом перераспределяются все те же обязанности и между теми же акторами, так что основы гендерного порядка при этом никак не затрагиваются. Какая разница, кто из членов семьи пойдет в отпуск по уходу за ребенком – мать, отец, бабушка или дедушка? Кто бы ни пошел в этот отпуск – он или она оказываются в одном и том же положении. От того, что из-за этого отпуска угрозе подвергается карьера и зарплата не только женщин, но и мужчин, не только молодых, но и более старших, сумма угроз и проблем абсолютно никак не меняется. Более того, выравнивание «прав и обязанностей» подобным образом очень сильно окрашено некоторым злорадным женским рессентиментом, как бы приглашающим мужчин испытать все те неудобства, которые раньше доставались исключительно женщинам. В качестве ответной реакции распространена мужская позиция готовности «поровну» делить все тяготы домашних обязанностей, в которой очевидно проглядывает снисхождение и покровительство по отношению к «второсортным» задачам, которые приходится решать «по необходимости».

И, наконец, сегодня существует огромное количество работ по теории и практике социальной политики, в которых констатируется «размывание» традиционной модели семьи и продвигается новая философия ухода и заботы, организованной со стороны различных агентов. Однако и здесь все предлагаемые меры политики по-прежнему адресованы семье, которая рассматривается относительно одного единственного «правильного» эталона. Таким образом, адресатами социальной политики являются «неполные» семьи, дети без родителей, престарелые без детей, инвалиды без опекунов и т.д. За каждым из этих адресатов маячит фигура «нехватки», удаленной из полной и адекватной картинки: муж и жена, в окружении детей и родителей, каждый из которых заинтересован во взаимной заботе друг о друге (причем в неизменном составе каждой из пар родственников!). Никто не отрицает, что эта картинка почти отсутствует в практике (теперь уже даже и при формальной фиксации) семейных, брачных и родительских отношений. Тем не менее, именно она остается фоном, на котором только и можно рассмотреть любую другую человеческую фигуру.

Эта динамика говорит о том, что всплески философского интереса к связи политики и секса, которые в 20-е и 60-е годы ХХ века имели определенный практический результат, так и не привели к реальным сдвигам в дискурсивных полях, посвященных этой теме. И это при том, что в течение всего ХХ и начала XXI века происходило бурное развитие критики разного рода, включая как специфическую критику гендерного неравенства, так и общую критику капитализма как системы.

 
***

На этой границе доминантного дискурса о «парной» любви и немногих «запредельных» дискурсов и образов жизни можно выделить две «зоны напряжения», которые потенциально создают возможность для «расклеивания» представлений о человеческих привязанностях и «парной» конструкции семьи как базовой ячейки общества.

Первая связана с попытками продолжения публичной сферы в область любовных или сексуальных отношений. Предельным примером такой попытки является либеральный подход, предлагающий перед созданием семьи заключать «брачный контракт». Этот способ внедрения логики «эквивалентного обмена» в область любви, которая базируется на прямо противоположном принципе обмена тотального («я могу отдать абсолютно все, без того, чтобы просить что-то в ответ») постоянно вопрошается со стороны различных социальных практик, включая брачные аферы. Самой распространенной формой проявления этой противоположности является, безусловно, любой раздел «совместно нажитого имущества» при разводе, во время которого отсутствие споров о вещах – это скорее исключение, чем правило. Само же отсутствие таких споров часто свидетельствует о том, что любовь далеко не всегда заканчивается с окончанием брака.

В этой же «эквивалентной» логике находится и распространение на любовные отношения политических принципов равенства. В семье, с этой точки зрения, вполне можно меняться гендерными ролями (полностью или частично), обеспечивая женщинам и мужчинам возможности совмещать заработок и карьеру с радостями семейной жизни и воспитания детей. Во многих случаях примерами подобного размывания гендерных границ в домашнем хозяйстве оказываются невыносимо пошлые истории о том, как муж регулярно моет на кухне посуду. Следует отметить, что с изобретением посудомоечных машин, памперсов и молочных смесей сила подобных примеров начинает заметно ослабевать, и все более очевидным становится то, что создание семьи и совместное проживание супругов и обоих родителей с детьми не так уж необходимо для создания домашнего уюта. Гораздо важнее для этого уровень дохода, который создает баланс между теми усилиями, которые я готов затрачивать на решение бытовых проблем вместо того, чтобы обзавестись техникой или использовать соответствующий рынок услуг.

 

Д. Мурзахметов, Д. Ухина. Серия коллажей

 

Таким образом, буржуазно-либеральная система общественных отношений базируется на изобретении различных способов регулирования семьи, отвечающих идее «социального контракта» (где ключевым, конечно, является слово «контракт»).

Разрешение проблем быта и семьи с противоположных идеологических позиций изначально претендовало на то, чтобы быть гораздо более радикальным. Опуская историю различных идей в этой области, можно отметить только реальные результаты их практического воплощения. Социалистическая система в итоге сохранила традиционный парный формат семьи в рамках одобренного государством брачного союза, с соответствующей регистрацией детей, так как многочисленные проекты коммун оказались плохо совместимы как с запросами обычных людей, так и с потребностями государственной бюрократии. Тем не менее, роль женщин в публичной сфере и в области профессионального роста радикально изменилась, а на уровне «коллективного воспитания новых поколений граждан» была создана беспрецедентная схема дошкольного и школьного образования (и социальных лифтов внутри нее), направленная на выравнивание образовательных возможностей детей, независимо от их семейной ситуации.

В итоге, «социалистическая модель» семьи в странах советского блока оказалась патриархальным аналогом семьи буржуазной, однако гораздо лучше приспособленным к решению государственных проблем и поддающимся эффективному бюрократическому регулированию. В то же время на западе развитие левых идей об эмансипации любовных и сексуальных отношений от государственного и патриархального контроля привело к феномену «сексуальной революции», роль которой в современном мире невозможно переоценить, несмотря на то, что опыты создания разного рода семейных коммун оказались недолговечными. То, что традиционная система регулирования семейных отношений до сих пор остается прежней, не отменяет того факта, что она находится в очевидном кризисе, с которым современная социальная политика и институты образования не справляются.

Одним из самых ярких примеров противостояния государства или, собственно, «Системы» и любовных отношений является такой феномен массовой культуры, как жанр антиутопии. Очень часто главной точкой сопротивления тоталитарной структуре (будь то достигшее своего апогея общество потребления или, напротив, идеологического единообразия) является пара влюбленных, которая не вписывается в существующие общественные нормы.

Да, действительно, любовь не вписывается в «Систему». Для этого ее необходимо оформить. Не обязательно это делать документально – как минимум, эти отношения необходимо привести в соответствие с существующими конвенциональными формами семейного общежития (например, жить одновременно только с одним супругом).

Существующая сегодня «свобода» сексуальных и семейных отношений выглядит, конечно, довольно впечатляющей по сравнению с теми требованиями, которые существовали не так уж давно. Все меньше молодых людей и их родителей сегодня волнуется по поводу добрачных сексуальных отношений, практически исчезло неодобрение по отношению к одиноким матерям, относительно легкими стали процедуры развода и т.д.

Тем не менее, главная схема организации жизни в той сфере, где люди воспроизводят потомство и получают основную жизненную поддержку (в том числе и эмоциональную), а именно в сфере семьи, осталась неизменной. Ее символическая разметка определятся наличием пары любящих людей, призванных заботиться друг о друге, своих детях и, нередко, о своих родителях.

 
***

В рамках марксистской критики (начиная с Маркса и Энгельса) довольно много говорилось о том, почему именно парная семейная конструкция стала основанием для материального обеспечения процесса воспроизводства. И если до наступления современности это было скорее вопросом обретения и передачи по наследству некоторой собственности, в эпоху развития капитализма воспроизводство рабочей силы как необходимого условия существования экономики стало заботой и самих собственников, и государственного регулирования.

Не вдаваясь в детали возникновения и развития биополитики, можно подчеркнуть только одну деталь. До тех пор, пока сам процесс воспроизводства новых граждан подчинялся достаточно стабильным социальным нормам, казалось, что он отвечает неким понятным «естественным» закономерностям. Однако идеи планирования семьи, изменение стандартов потребления и уровень массового образования привели к тому, что попытки регулировать сферу демографии становятся не очень эффективными. Постоянные и очень настойчивые призывы к сохранению «семейных ценностей» для одной части человечества («Только для белых!») одновременно с пропагандой контроля над рождаемостью для жителей других частей земного шара («Для цветных!»), которые, как правило, доносятся из одних и тех же источников, свидетельствуют о том, что другие рычаги политического регулирования в этой сфере практически не работают.

С усилением неолиберальной идеологии эта тенденция означает все большую «приватизацию» сферы семейной заботы. Для правых политиков увеличение дистанции между частной «семейной» сферой и областью публичных отношений, включая экономику, является выгодным во всех отношениях. Это заставляет общества сохранять «традиционные» семейные ценности, — так как вырастить ребенка одинокому родителю без поддержки доступной системы дошкольных учреждений становится чрезвычайно сложно именно с экономической точки зрения, – и для этого нужны не только второй родитель, но и многочисленные родственники с обеих сторон. Социальная поддержка в неолиберальной парадигме «слишком дорого обходится обществу», а сокращение социальных программ стимулирует развитие в обществе «здоровых» сил – то есть среднего класса собственников, опоры современного государства. Таким образом, кроме матерей-одиночек и разведенных матерей (основных и главных разрушителей «семейных» ценностей), в «невыгодной для воспроизводства» ситуации оказываются и плохо обеспеченные слои населения, например, мигранты.

В постсоветских государствах, например, в странах Центральной Азии рост патриархальных ценностей с уходом социализма особенно заметен, так как сопровождается «визуальными» маркерами: вместо девушек в мини-юбках и майках все шире распространяются длинные рукава и платки на голове, а в пятницу после обеда в районе мечети неизбежно попадание в пробку из-за огромного количества машин, принадлежащих молящимся во время пятничного намаза.

И именно в Центральной Азии равнодушие неолиберального государства (которое так заботится о семье) стало особенно наглядным. Не так давно, в 90-е годы ХХ века, в Таджикистане целые районы состояли из женщин с детьми, выживавшими любыми способами в отсутствие мужчин, уехавших в трудовую миграцию. Эти женщины никого не интересовали – ведь у них же есть мужья! Да, в сложной экономической ситуации ячейкой общества, поистине, становится семья. Эти женщины по-прежнему никого не интересуют, хотя ко многим из них мужья так и не вернулись. Теперь, рядом с аргументом о важности семьи появляется другой – предельно либеральный – но ведь им же присылают деньги!

«Зато им присылают деньги» – это постоянный мотив либеральных защитников трудовой миграции и в Кыргызстане. «Им» – это своим родителям, родственникам, а то и соседям, которым супруги оставляют детей, когда уезжают на заработки. В Кыргызстане нет «женских» деревень, но есть деревни, на 80% состоящие из бабушек, дедушек и внуков. Они тоже никого, по большому счету, не интересуют… «Пусть молодежь не едет никуда, а зарабатывает дома! Семья важнее всего!» – доносится из противоположного лагеря.

Они могут оставаться, а могут уезжать. Они могут быть верными супругами и высылать все заработанное домой. Они могут возвращаться каждые полгода на месяц, потому что действительно скучают без своих родных. Они все равно никого не интересуют. Даже тогда, когда они живут дома и с утра до ночи работают на трех работах, пока дети смотрят видео и разогревают суп в микроволновке. Именно с этого момента и перестают интересовать, поскольку как раз такое поведение и является искомым ответом к поставленной задаче: «Благословенная Богом, честная, работящая и ПЛАТЕЖЕСПОСОБНАЯ СЕМЬЯ – основа сильного и богатого государства». А кто еще, собственно, должен платить? Далеко не всеми послание, которое стоит за этими изменениями в странах бывшего СССР, считывается целиком. Дело не только в «росте духовного и религиозного самосознания». Кроме того, что атеизм и революционный пафос равенства женщин были в СССР важными основами государственной идеологии, существовали и другие условия, подрывающие заинтересованность людей в традиционных ценностях.

Огромная часть затрат по воспроизводству общества в Советском Союзе обеспечивалась государством. Многие еще помнят относительно доступные детские сады с отлично разработанной (хотя и абсолютно унифицированной) программой детского развития, бесплатное среднее, а позже и высшее образование, бесплатную систему здравоохранения, постоянно увеличивающуюся оплату отпусков по уходу за ребенком. При том, что женщины по-прежнему несли двойную нагрузку, домашний труд оставался неоплачиваемым, а домохозяйки в старости могли получить только минимальную пенсию по потере кормильца, большая часть затрат на заботу о детях и больных, об образовании и выживании в старости и на другие семейные обязательства не возлагалась на частную сферу.

В отсутствие подобной поддержки в постсоветских государствах возник своеобразный «симулякр» среднего класса. Уровень дохода этого класса едва позволяет обеспечить себе возможность регулярного отдыха, получения качественного образования или медицинских услуг. За пределами же этого класса по одну сторону располагается несколько олигархов, а по другую – миллионы тех, кто просто выживает, для кого речь идет не о выборе профессии, отдыхе или охране здоровья, а о возможности приобрести самое необходимое и отправить детей учиться в ближайшую к дому школу.

Эта реальность касается не только постсоциалистических стран. Во всем мире современный тип эксплуатации, замаскированный расширением возможностей для развития творческой индивидуальности и диверсификацией «свободной» занятости, приводит к тому, что привычная опора государства в лице среднего класса постоянно сокращается. Под напором неолиберальной идеологии великие социальные завоевания эпохи модерна, которыми могли похвастаться как страны «реального социализма», так и государства «всеобщего благосостояния», исчезают одно за другим, погребенные под тоннами респектабельных индивидуальных контрактов и нелегальных трудовых договоров.

В то же время на фоне того внимания, которое уделяется поискам нового «нулевого» класса или новым основаниям для эффективного протеста, достаточно редко обсуждаются изменения, которые можно было бы произвести не в сфере экономики или политики, а на уровне дизайна самой фактуры социальной ткани.

 
***

В своих гениальных работах Делез и Гваттари показали, что развитие капитализма, по определению направленное на разрушение ограничений, приведет к тому, что переплетение нитей в этой ткани должно неузнаваемо измениться. Они также проницательно указали и на ту силу, которая сегодня не дает расплетаться и переплетаться нитям заново, прочно удерживая существующий базовый узор – узор Эдипова треугольника. Эта сила – неразрывная пара «папа-мама», ось, которая задает и поддерживает бесконечное вращение всех и каждого по одной и той же траектории. На этой траектории любовь неотделима от ревности и необходимости владеть своим любовным объектом, на этой траектории угол падения равен углу отражения, грех – искуплению, трата – покупке, дар – благодарности [4]. Нет смысла повторять аргументацию «Анти-Эдипа», чтобы подтвердить тот факт, что парная организация в основе семейных отношений определяет не только наше желание, но и каждый наш взгляд, мысль или движение.

Однако в последние два десятилетия ядро дискуссий о построении нового общества постоянно смещается в сторону обсуждения исключительно «серьезных» проблем: экономического кризиса, военного вмешательства, всплесков массового недовольства и т.д. Эту тенденцию точно описал Ален Бадью еще в 1999 году:

Поразительно видеть, как сейчас, в конце столетия, семья снова становится общепризнанной и фактически табуированной ценностью. Молодые люди обожают семью, не покидая семейного гнездышка до все более и более преклонного возраста. Немецкая партия зеленых, считающаяся протестной (все относительно, она входит в правительство…), улучила момент и назвалась «партией семьи». Даже гомосексуалы […] сегодня требуют своего включения в рамку семьи, наследования, «гражданства». Вот до чего мы докатились. Новый человек […] прежде всего означал для сторонника прогресса уход от семьи, собственности, государственного деспотизма. Он означал воинствующий отрыв и политическую победу в ленинском смысле. Сегодня же, видать, «модернизация», как столь охотно повторяют наши хозяева, означает быть добрым папашей, доброй мамашей, добрым сыночком, делаться исполнительным кадром, обогащаться, кто столько сможет, и играть в ответственного гражданина. «Деньги, Семья, Выборы» – вот сегодняшний девиз [5].

Возвращаясь к вопросам, поставленным в самом начале текста, можно попробовать представить современную революцию в несколько ином формате. Что если изменение существующего порядка зависит не от тотального протеста, выраженного во всеобщей стачке или массовом гражданском неповиновении? Насколько реально, потянув только за одну довольно тоненькую и изношенную нить, распустить весь узор социальных и экономических отношений? Ведь новый порядок, действительно, не может появиться ниоткуда, он «вырастает» из определенных условий, которые отменяют порядок старый, но при этом возникают задолго до того, как эта отмена произойдет.

Идея о том, что государство и общество должно отказаться от формальной регистрации брака, не кажется сегодня особенно радикальной (и так мало кто регистрирует…). В то же время исчезновение из социального пространства привязанных друг к другу супругов с детьми заставит пересмотреть всю сферу, связанную с воспроизводством общества. Кто и как в такой ситуации отвечает за воспитание ребенка? Кто его обеспечивает? Кто позаботится о взрослом или пожилом человеке в случае болезни или несчастья?

Этот труд, который всегда обществу доставался «даром», за счет существования «традиционных семейных ценностей», наконец станет видимой частью публичной жизни. Не потому что контроль над частной жизнью возрастет, а потому что его не останется. До сих пор эта сфера существовала только за счет неравенства, несправедливости и неистребимой иерархии в отношениях между полами. Скорее всего, в условиях равенства и свободы воспроизводство общества стоит гораздо дороже. Кроме того, пока неизвестно, кому эту цену придется платить, и в каком формате будет происходить перераспределение ресурсов. С другой стороны, никто не знает и того, какие экономические формы семейной солидарности и рыночных услуг смогут развиться из тех возможностей, которые в том или ином виде мы наблюдаем уже сегодня.

Однако самым вероятным сценарием развития событий в случае отказа от института формально зарегистрированного брака окажется достаточно долгое сохранение существующего статус-кво. Вряд ли супруги немедленно начнут жить группами, а родители станут массово отдавать детей в альтернативные семейные коллективы «на воспитание». Поскольку любые негосударственные формы фиксации брачных отношений, начиная от церковных ритуалов и заканчивая составлением частных контрактов, останутся доступными, не факт, что наличие выбора заставит людей выбирать что-то экстравагантное.

В то же время, сейчас невозможно предсказать психологические последствия того, что люди перестанут быть вписаны в клеточки брачных союзов, которые требуют постоянного оформления и переоформления и превращают «неоформленные» отношения в отношения «второго сорта» (включая второсортность внебрачных детей, неофициальных супругов, полу-братьев и полу-сестер и т.д.). Строгая «приписанность» к той или иной паре супругов и родителей существенно перестанет влиять и на экономические возможности развития детей и взрослых. В новой системе они будут более независимыми, а может быть, создадут условия для того, чтобы начать, наконец, объединять имеющиеся ресурсы, а не делить их постоянно между собой.

Со временем отсутствие брачного оформления семейных отношений, привязанного к парно-романтическим отношениям влюбленных, будет способствовать диверсификации института семьи и поможет создать новые типы семейных/любовных отношений и отношений между поколениями. Только таким способом можно спрыгнуть с оси вращения «папа-мама» и снять тяжелую символическую нагрузку с таких понятий, как «мать», «отец», «сын», «дочь», раздвинуть границы родительства, братства, наставничества, ученичества и других типов отношений между детьми и взрослыми, детьми и детьми, взрослыми и взрослыми.

Отмена института брака – это относительно несложное действие, которое может казаться бессмысленным и решительно ничего не меняющим в имеющейся реальности. На предложение избавиться от брачной регистрации очень часто можно услышать именно это возражение: «Зачем? Она и так не имеет никакого значения. Разве что символическое!» Да, именно символическое. Символическое значение масштаба тектонической плиты. Риск ее сдвига невелик. Он не связан с массовыми протестами и вооруженными столкновениями, однако вполне вероятно, что он обладает революционным потенциалом создания на социальной карте новых материков и океанов.

 

СОДЕРЖАНИЕ АЛЬМАНАХА ШТАБА № 1

 


 

[1] Критику традиционных представлений о родственных связях можно найти во многих работах Джудит Батлер. Например: Butler J. Is Kinship Always Already Heterosexual? // A Journal of Feminist Cultural Studies 13.1 (2002). P. 14-44; Idem. Bodies that matter: on the discursive limits of “Sex”. New York; London: Routledge, impr. 1993; Idem. Gender trouble: feminism and the subversion of identity. New York: Routledge, 2006. Назад

[2] См. например: Бадью А. Апостол Павел и обоснование универсализма, М. – СПб.: Университетская книга, 1999; Бадью А. Манифест философии. СПб.: Machina, 2003; Бадью А. Этика. Очерк о сознании зла. СПб.: Machina, 2006. Назад

[3] Бадью А. Единица делится надвое // Синий диван. № 5. М.: Три квадрата, 2004. С. 85-86. Назад

[4] Делез Ж., Гваттари Ф. Анти-Эдип: Капитализм и шизофрения. Екатеринбург: У-Фактория, 2007. 672 с. Назад

[5] Бадью А. Единица делится надвое // Синий диван. № 5. М.: Три квадрата, 2004. С. 85-86. Назад