Ничейное искусство (авторка: Оксана Шаталова)

 

В прошлом году мы рассмотрели пять бишкекских мозаик посредством «импрессионистической критики», — читая старые образы как современные, отслеживая, как контекст корректирует семантику. Следующая пятерка будет прокомментирована не «экспертами», а горожанами, — зрителями, чей равнодушный или пытливый взгляд ежедневно скользит по этим анахроническим поверхностям.

Как мы писали (здесь и здесь), интерес ШТАБА к советскому монументальному искусству вызван его анти-товарным и эгалитарным зарядом. Природа монументалки двойственна: физическая неотторжимость от архитектурного объекта сочетается с умозрительной автономностью, — нередко монументальные вещи каталогизируются и описываются независимо от «носителя». Более того, как настаивают некоторые исследователи (В. Лебедева), не все монументальные панно следует оценивать сквозь призму синтеза с архитектурой. Иногда здание – это лишь выставочная плоскость по отношению к мозаике, что не обязательно есть неудача. Тем более это справедливо для «искусства торцов» («искусства микрорайонов»), когда панно закрывает глухую стену панельной хрущевки. В этом случае грань модернистского куба являет собой такую же нейтральную, молчаливую среду для искусства, как и стена белого куба галереи, — отсюда советская монументалка представляет собой форму, совмещающую принципы white cube («вывернутого наизнанку») и site-specific.

 

"Серый куб" (Фрунзе-Суюмбаева)

 

То есть – мозаики нельзя отделить от здания, но помыслить отдельно возможно. Это самостоятельное произведение, материальное и в то же время идеальное. Такая двойственность, естественная в эпоху нетоварной экономики, сегодня, средь товарно-фетишистских приличий, выглядит абсурдным, непристойным рудиментом. Вроде бы искусство, но продать нельзя. А если и можно, то нельзя замуровать в музее или отправить в выставочное турне. Рынок не-мобильностью не испугать – он научился продавать и ленд-арт, и даже пустоту, – но в случае монументалки дополнительным барьером встает ее ангажированность, массовость, повторяемость сюжетов и форм, — в то время как педалируемая инновативность есть основной симптом совриска, компенсирующий прочие неудобства товара.

Оттого статус монументальных вещей даже наиболее «конкурентоспособных» авторов, таких как Теодор Герцен, остается непроясненным. Мозаики с трудом поддаются валоризации, опознаются как «халтура» или анахронизм типа дедушкиного партбилета. Часто вовсе остаются невидимыми, сливаясь с тротуаром, камнями и деревьями (которые тоже трудно приватизировать). И это отнюдь не в силу недооцененности или недо-легимированности. «Экспертное сообщество» не игнорирует эти объекты, отдавая им должное в своих профессиональных сочинениях (яркий пример – тот же Герцен). Мозаики включены в респектабельные каталоги и солидные реестры. Существует, например, «Сводный государственный список недвижимых памятников истории и культуры г. Бишкека», в котором значатся более десятка монументальных произведений – «памятники искусства местного значения», а некоторые даже «республиканского». Однако – как этот высокий статус отражается на судьбе произведений, не очень понятно. Значит ли это, что мозаики являются общественным достоянием, но не собственностью владельца помещения? Значит ли это, что к ним должен быть открыт доступ исследователей, или просто публики? Искусствоведке Оксане Капишниковой лишь с четвертого раза удалось попасть в заповедные цеха Камвольно-суконного комбината, таящего два означенных в реестре панно, Герцена и Ишенова (пришлось вооружиться документами, подтверждающими искусствоведство). Обе мозаики созданы в 1970 году для работниц и работников КСК, а ныне недоступны никому, кроме владельцев и администраторов. Часть территории КСК ныне продана другому владельцу, — с Герценом в придачу. Теперь у каждого из двух хозяев имеется по мозаике. Артефакты достались им в нагрузку, как бонус, — или как обои и плинтус.

Или, возможно, статус «памятника искусства» означает, что собственник здания должен хранить и оберегать соответствующий памятник? Значащееся в «Сводном списке» панно «Космос и научно-технический прогресс» (Чуй-Суюмбаева) представляет собой наглядный пример такой заботы. Панно сейчас креативно закрашено коричневым поверх смальты, – чем не защита от ветров времени (в бывшем Доме науки и техники ныне помещается культурное заведение под названием «Запой»).

 

От «Прогресса» к «Запою» (первое фото - из каталога "Монументальное искусство Бишкека", Академия художеств КР, 2001, второе фото - из архива автора, 2013)

 

Другие фигуранты «Списка» тихо осыпаются, неразличимые сквозь сетку растительности. Отсутствие цены влечет за собой отсутствие ценности, несмотря на статус. Фактически, это искусство до сих пор остается бесплатным.

 

Панно «Спортсмены» из «Сводного списка…» (ул. Кольбаева)

 

Тут амбивалентность. С одной стороны, жаль, что интересные и дорогостоящие произведения ветшают в забвении. С другой стороны, сожаление консервативно. Факт прозябания советской монументалки не то что радует (радоваться нечему), но наделяет чувством адекватности. Популярность «ничейного искусства» сегодня, в рыночной доксе, непредставима. Его, говоря либеральным языком, «неуспех», а вернее, не-апроприация, не-включенность, сопротивляемость – пусть даже временная – равна успеху искусства свободного и эгалитарного. Не исключено, что рыночная логика сможет переломить анти-товарную природу монументалки, и мозаики начнут цениться, выставляться на торги, коллекционироваться, выцарапываться из стен и выворачиваться смальтой внутрь – чтобы лентяи и иждивенцы не смогли глазеть бесплатно. Возможно, партия «Жизнь без быдла»или ей подобные возьмутся за дело, и ценность таки притащит за собой цену. Однако пока потенциал эгалитарности и демократичности оказывается сильнее. Прозябающая монументалка представляет собой не только осколки прошлого, но и проблеск будущего, – того будущего, в которое возьмут всех. Хотя искусство будущего видится иначе, чем фигуры в национальных костюмах (или даже с красными флагами) на стенах, — но принцип «ценность без цены» и «ценность без собственника» кажется достойным воссоздания на новом витке.

Итого, мы утверждаем, что «ничейное искусство» ценно, не имея цены. Более того – именно в отсутствии цены и состоит его ценность, эстетическая сила и художественная убедительность.

Мы непременно будем осмыслять абсурдный статус не-товара в эпоху унылой товаризации, — и в ближайшем будущем посвятим этой теме выпуск нового журнала ХАМанимация. Пока же зададимся несколькими вопросами о картинах на бишкекских домах – вернее, зададим эти вопросы горожанам.

 

Оксана Шаталова

 

Это искусство?
Кому это нужно?
Кому это принадлежит?
Можно ли это продать?
Возможно ли такое сегодня?