Личность. Общее. Общение. Прогрессивная философия советской периферии (авторка: Нина Багдасарова)

Личность. Общее. Общение. Прогрессивная философия советской периферии

 

Нина Багдасарова 

Если выпало в Империи родиться,
лучше жить в глухой провинции, у моря.
И. Бродский

 

Анализ семантики различных понятий, взаимосвязь академического, обыденного и политического дискурсов является сегодня популярным полем исследования, в том числе исследования советского прошлого. В настоящий момент становится очевидно, что общие, и в большей степени связанные с политическими изменениями, типы анализа имеет смысл дополнить и анализом более узким, локализованным как относительно территории (в данном случае это Кыргызстан, Фрунзе/Бишкек), так и относительно сферы применения (это философия и гуманитарные дисциплины, связанные с языком).

Необходимо отметить, что подобный анализ, предложенный в настоящем тексте, проводится не только с целью дополнения существующих исследований, но и в общих рамках проекта, ориентированного на поиск «будущего в прошлом», а именно на поиск продуктивных идей и концептов, существовавших в советской системе, которые могут быть полезны для нас сегодня. Таким образом, дальнейшие рассуждения имеют не историческую перспективу (как большинство сегодняшних текстов о советском), а, скорее, наоборот: взгляд на то, что происходило в советское время, определен запросом на переосмысление возможного будущего.

В связи с этим в статье будет удерживаться три точки референции: сегодняшний анализ советского со стороны современных исследователей; процессы, имевшие место в научной среде советского Фрунзе; а также критика существующего социального порядка, направленная на выработку новых способов устройства общества. Для анализа советского прошлого в статье используются публикации того времени, а также материалы интервью, взятых у участников тех процессов, которые имели место в академической среде советской Киргизии в 60-е-80-е годы ХХ века. Историческая перспектива рассматривается с использованием подхода, предложенного Александром Бикбовым в книге «Грамматика порядка: Историческая социология понятий, которые меняют нашу реальность» [1]. Критическая позиция и ориентация на будущее базируется на текстах Антонио Негри и Майкла Хардта.

В процессе подготовки текста возникла необходимость разделить его на две части. В первой части предлагаются основания для дальнейшего анализа эмпирических данных, собранных во время исследования, и эти основания во многом возникли благодаря полемике с книгой Александра Бикбова. Во второй части тексты, написанные советскими учеными в период «развитого социализма», рассматриваются с использованием понятий и идей, предложенных Хардтом и Негри.

 

1. Пути и рамки анализа

 

От центра к периферии и обратно

 

Безусловно, гуманитарное знание — как напрямую связанное с идеологией — в СССР имело особое значение, а концепции, которыми пользовались в научной среде, обладали не только научным, но и политическим статусом. В ряду таких понятий понятия «личности» и «коллектива» являются одними из ключевых.

В 2014 году увидела свет книга Александра Бикбова, посвященная видоизменениям понятий и терминов, которые существовали на границе академии, политики и социальной практики в советской истории. Автор присоединяется к позиции многих исследователей, которые «различными способами продемонстрировали, что понятия — это социальные институты» [2]. В своем исследовании он детально показал взаимосвязь терминологических изменений с политическими и социальными. В результате анализа взаимного влияния текстов, которые производились в центральных партийных органах (и имели «инструктивный характер»), и работ ученых и философов (которые были теоретиками господствующей идеологии) был сделан вывод о том, что «понятия-институты» меняли социальную реальность на всех уровнях — от выработки политики до повседневной жизни рядовых советских граждан.

Глава, посвященная концепту «личность» в этой книге, озаглавлена: «Буржуазная «личность» в государстве «зрелого социализма». Изменение семантического поля вокруг слова «личность» в годы позднего социализма по сравнению с ранним периодом советской власти и довоенными годами, говорит о смещении акцентов и даже приоритетов с полюса «коллективного» на полюс «индивидуального». Это смещение, по мнению Бикбова, позволило «буржуазной» идеологии пробить брешь в монолитном раннесоветском дискурсе о противостоянии «масс» и «эксплуататоров», что в итоге и разрушило советский социальный порядок.

В принципе, эта генеральная линия изменения семантических полей вокруг пары понятий «личность» и «коллектив», предложенная Бикбовым, выглядит достаточно убедительно. В то же время, если отвлечься от партийного и научного «центра» к «периферии», то картина этих изменений на всей обширной территории СССР может оказаться намного сложнее и интереснее.

Следует отметить также, что исследование Бикбова — прежде всего социологическое, и его границы определяются тем, что «Социология, отправным горизонтом которой служит социальная, т. е. коллективная и объективная реальность, позволяет исследовательски и операционально определять смысл понятия следующим образом: смысл — это то, как данное понятие используется в коллективных контроверзах и в процессах институциализации. Не больше и не меньше. Вне социальных взаимодействий, которые направляются теми или иными понятиями, невозможно установить какой-либо смысл» [3].

В настоящем тексте используются эта линия анализа, предложенная Бикбовым, но главным фокусом является не политика центра, а то, как эта политика преломлялась в научной работе «периферийных» институтов. С учетом того, что СССР был обширным государством, можно предположить, что процессы, запущенные из центра, по-разному отражались в деятельности людей «на местах», вступая в сложное взаимодействие с теми интеллектуальными и социальными тенденциями, которые существовали там. Безусловно, это взаимодействие влияло на научный дискурс, на различные категории и способы работы с ними. Эти категории, в свою очередь, также являлись и частью социального взаимодействия.

Несколько таких категорий было выбрано для данного исследования. Среди них категория «личности», которую на уровне изменений в централизованной партийной политике подробно анализирует Бикбов, а также понятия «общения» и «понимания». Эти понятия находились в фокусе научной работы в некоторых исследовательских центрах бывшего СССР, которые можно назвать «периферийными». Помимо этого для анализа привлекается категория «общего» (common), которая стала популярной сравнительно недавно и является одной из центральных категорий для многих авторов критического направления в современной философии и социальной теории [4].

Для осуществления задуманного исследования этих понятий условно выделяется и два типа периферии: «географическая» и «институциональная».

К географической периферии следует отнести те центры научной жизни, которые находились не в Москве и не в Ленинграде, и в которых разрабатывались вполне определенные темы, как правило, связанные с использо-
ванием конкретной методологии. В частности, в Бишкеке или, точнее говоря, во Фрунзе в советское время активно велись исследования, связанные с темами общения и понимания. Они плотно пересекались с исследованиями в области психолингвистики, семиотики и некоторыми разделами литературоведения, центром которых являлся университет небольшого эстонского города Тарту. Кроме того, в этой области работала научная школа, которая занималась исследованием проблем сознания и коммуникации в Ивановском университете. Эти центры собирали вместе людей на «реальной» территории и создавали условия для непосредственного общения, производства текстов, подготовки публикаций и т. д. Следует отметить, что во всех трех центрах научные разработки носили междисциплинарный характер, и отличить тексты, написанные филологами, биологами, философами или математиками, зачастую не представлялось возможным. Общая рамка для исследований возникала благодаря сходной методологии, заданной одним из интеллектуальных лидеров, вокруг которых и формировались эти так называемые «научные школы», а точнее «квази-школы», так как тип взаимодействия внутри них был значительно разнообразнее, чем в традиционных «научных школах». В Тарту этим лидером был Ю. Лотман, в Иваново — А. Портнов, а во Фрунзе — А. Брудный.

К институциональной периферии можно отнести более или менее неформальные кружки или группы людей, которые работали в семинарском режиме и занимались, как правило, темами, которые на официальном месте работы либо не поощрялись, либо просто не находили отклика у начальства, а значит не включались в плановые исследования институтов и кафедр. Одно из наиболее известных таких образований — это Московский методологический кружок (ММК), от которого, как круги по воде, расходились идеи и темы работ, достигавшие и «официального» признания. Так же, как и на «географической» периферии, в подобных кружках нередко собирались люди из разных областей знания и деятельности, поскольку обычные границы между дисциплинами здесь теряли свою силу. Таким образом, в одном пространстве оказывались философы, архитекторы, психологи и даже партийные функционеры. Кроме того, некоторые сферы исследования, в принципе, могли казаться не очень важными с точки зрения большой политики и приобретали налет периферийности в смысле нахождения на «окраине» официальных интересов академического центра. Это могла быть античная эстетика или патопсихология, и возможности своеобразного «отклонения» от генеральной линии, такие, например, как более частые ссылки на зарубежных авторов, там были гораздо шире.

Другой важной частью институциональной периферии были издательства и издания, в которых «как бы незаметно» публиковались работы, которые вряд ли прошли бы процедуру утверждения в более крупных издательствах и журналах. Можно вспомнить, например, книги В. В. Иванова, вышедшие в издательстве «Радио и связь», знаменитую серию «Черепашка» Института этнографии АН СССР, где выходили переводы Леви-Стросса, Тернера и других известных антропологов. Время от времени появлялись хитовые статьи в таких журналах, как «Природа» или «Химия и жизнь». В качестве актуального для данного текста примера можно привести статью Арона Брудного, посвященную юнговским архетипам, которая вышла в журнале «Декоративное искусство» [5].

Подобные публикации были местом частого пересечения «географической» и «институциональной» периферий. Во фрунзенских сборниках печатались «опальные» авторы из Москвы, такие как Ю. Шрейдер и В. Лефевр, в них также можно было напечататься аспирантам (да и самим профессорам) из Тарту и из Иваново, подкрепляя внутри сообщества такую важную составляющую «выживания» в институциональной научной среде, как количество опубликованных работ. Аналогично, фрунзенские исследователи публиковались в Иваново и в Эстонии. Большими событиями на «пересечении периферий» (отчасти связанными с публикациями) являлись также конференции, организованные на базе кафедр и лабораторий местных вузов и отделений Академии наук. Во Фрунзе, например, регулярно проводились конференции, посвященные пониманию, и самая знаменитая из них [6] состоялась в 1983 году на базе Лаборатории проблем интеллекта, работавшей под руководством А. Брудного в тогдашнем Женском педагогическом институте имени Маяковского [7].

Как уже было упомянуто выше, во второй части статьи в фокусе анализа будет находиться именно фрунзенская школа исследований текста, которые преимущественно проводились в области психолингвистики и семантики. 

 

«Коммунистическое vs. Буржуазное»: советская версия «радикального социального конструктивизма»

 

Следует сразу подчеркнуть, что дальнейший анализ проводится в рамках полемики с некоторыми из идей, представленных в книге Бикбова, причем для этого используются как предложенные им инструменты исследования, так и работы отдельных авторов, на которых он ссылается. Таким образом, следуя предложенной им методологии, в тексте будут проанализированы некоторые концепты, которые использовались в работах ученых «академической периферии».

Очевидно, что отобранные понятия не имеет смысла описывать просто через их словарные определения, поскольку чрезвычайно важными здесь становятся взаимосвязи и сцепления этих понятий с другими категориями. При этом важно иметь в виду, что речь в данном случае идет не просто о словах, но и о способах восприятия и описания реальности, определяющих сами модусы существования людей в определенное время в определенном месте. Бикбов отмечает, что «Понятие, которое означивает не только ограниченный исторический опыт или проект, но относительно открытую к изменениям конфигурацию практик (прежде всего институциализированных), за счет эффекта семантического гнезда генерирует множество вторичных смыслов, не сводящихся к изолированным словарным формам» [8].

В данном разделе важно вернуться к перспективе, которую использует Бикбов, так или иначе показывая, что дискурсивные сдвиги в советской идеологической риторике в 50-80 годы ХХ века имели общую тенденцию отступления от «коммунистического» в сторону «буржуазного». Огромную роль в этих процессах сыграла институционализация в советских научных (прежде всего, философских) институтах новых дисциплин и направлений исследования, к которым он, прежде всего, относит психологию и социологию: «В рамках новых дисциплин понятие «личность» получает официально подтвержденное существование как полюс, чисто «методологически», но одновременно латентно политически противостоящий «коллективу» [9]. Действительно, возникновение этих научных дисциплин, наряду с появлением термина «личность», в партийных документах (пусть даже в контексте «всестороннего развития» или «удовлетворения растущих потребностей»), явно свидетельствует о политических сдвигах, а также об изменении социальных институтов и повседневных практик. Представление о ценности индивида в этот период резко возрастает на всех уровнях — от официального до обыденного, и это во многом связано с переменами в академическом дискурсе.

Приведенная Бикбовым цитата известного советского философа Мераба Мамардашвили о том, что «Личность не растворяется» ни в одной из своих ролей, «но сохраняет известную автономию», в данном случае как нельзя лучше подходит к его аргументации. Для Бикбова «Повторный перенос тем субстанциональности, необусловленности и т. п. из горизонта западноевропейской философии в советскую предстает «естественным» шагом в попытках «молодых философов» сконструировать профессиональные дисциплинарные образцы» [10] для зарождающихся социологических и психологических наук. Таким образом, сущность данной дискуссии он определяет как «внутридисциплинарное состязание», связанное с политической игрой: «утверждение автономной личности противостоит как официальному историческому материализму, так и консервативной политической риторике», которые, безусловно, ориентированы больше на полюс «коллективного», а не «индивидуального», и «сохраняют доктринальное преимущество в административной конъюнктуре «зрелого социализма» [11]. То есть, проще говоря, официальный дискурс все-таки сохраняет за коллективом позицию «первичного» начала, а личность выступает как нечто «вторичное».

Тем не менее, по сравнению с предыдущей эпохой практически безальтернативного дискурсивного господства «масс» возникновение второго полюса, создававшего зону «высокого напряжения», имело огромное значение. Итогом этого полярного противостояния, по мнению Бикбова, явился некоторый «политический компромисс», и последний раздел в главе «Буржуазная «личность» в государстве «зрелого социализма» так и называется: «Освобождение «личности» как политический компромисс».

Данный вывод не вызывает особых возражений, но в то же время вызывает некоторые вопросы. Был ли описанный политический компромисс единственным, или были и другие версии приведения Личности и Коллектива к общему знаменателю? И что именно стоит за определением «освобождение личности»?

Некоторый «разрыв» в данной аргументации можно обнаружить уже внутри самой книги, поскольку для того, чтобы проиллюстрировать свои выводы, Бикбов обращается к работам двух известных философов, популярных в тот период времени, а именно к текстам Эвальда Ильенкова и Мераба Мамардашвили. Объединение двух этих имен в одной главе представляется знаковым. С одной стороны, оба этих философа на фоне официального мейнстрима имели репутацию «enfant terrible», которых вынужденно терпели, но и ценили прежде всего именно как определенные образцы профессионализма. И эта репутация в известном смысле отражает некоторую «периферийность» личностной проблематики в ее действительно «полярном» выражении. С другой стороны, такое объединение ключевых фигур, разрабатывавших тематику личности, представляется несколько некорректным, хотя и открывает новые перспективы для анализа.

Безусловно, фигура Мамардашвили была знаковой не только для советской философии, но и для всего культурного пространства советской интеллектуальной элиты [12]. Не только его тексты, которые явно оппонировали существующей тогда версии ортодоксального марксизма, но и (прежде всего!) устные выступления принадлежали к иному типу размышления и содержали целый ряд альтернативных философских категорий, более характерных для экзистенциализма и феноменологии, чем для немецкой классической традиции. Проблема выбора позиции и категория поступка, тесно связанные с понятием «личности», занимали в этих размышлениях центральное место. При этом сам способ осмысления этих проблем базировался не просто на отрицании некой «коллективности» или даже «роли среды», но и на утверждении «самодостаточности» и «свободы» как главных источников личностного выбора: «Я фактически хочу сказать, что у нас есть в нашем языке, в нашей психологической развитости совокупность навыков узнавания того, что мы называем личностным действием. Личностное действие — это то, для чего не надо указывать никаких причин, что не выводимо из того, как принято в данном обществе, не выводимо и совершилось не потому, что в данной культуре такой навык и так уговорились считать, поступать, делать. Ведь что мы называем личностным деянием? Что выделяет личностно действующего человека или индивида? А вот то, что для его поведения нет никаких условных оснований. Оно безусловно. Я имею в виду условности, принятые в данной морали и праве, а как вы знаете, все системы морали по разбросу их географии, культур, времени и пространства весьма разнообразны, в данных правовых установлениях нет таких оснований. И мы интуитивно называем человека, который в каком-то смысле поступает не то чтобы вопреки всему, я не знаю, как эту мысль выразить, а «ни почему», «так» [13]. Выражение подобной позиции в публичном пространстве (хотя и в «периферийном» формате) имело огромное значение для разрушения привычных путей мышления об обществе и человеке, и сам факт постоянного публичного высказывания Мераба Мамардашвили был абсолютно конгруэнтен содержанию подобных выступлений.

Если работы Мамардашвили действительно очень удачно иллюстрируют тезис Бикбова о возникновении и продвижении «субстанционалистских» положений об автономности личности [14], то идеи Ильенкова, тесно связанные с исследованиями педагогических психологов, на наш взгляд, претендуют на выражение совершенно иного подхода к исследованию взаимодействия индивида и общества (личности и коллектива). Немного ранее Бикбов сам отмечает, что «Ильенков определяет «личность» как продукт связей, реальности sui generis», приводя цитату о том, что «Личность... рождается, возникает (а не проявляется!) в пространстве реального взаимодействия» с другими людьми [15]. И это определение само по себе довольно плохо сочетается с идеей субстанциональности и необусловленности, разрабатываемой Мамардашвили, хотя для Ильенкова действительно важна идея «автономности», которая в большей части его работ связана, скорее, не столько с термином «личность», сколько с термином «субъект» или «активный субъект».

То, что фигура Ильенкова появляется в тексте Бикбова, представляется важным, так как это подтверждает иллюстративность (и в этом смысле авторитетность) этого неординарного для советской философии автора. На наш взгляд, именно в текстах Ильенкова сконцентрирована возможность для поиска «другого» политического компромисса между устаревшей концепцией коллективного и завоевывающей дискурсивное пространство того времени идеей «личности».

Ильенков, обладавший безусловным писательским дарованием, был одним из наиболее доступных для чтения «серьезных» философов, развивавших в своих текстах концепцию «культурно-исторического подхода» к формированию психики Льва Выготского. Этот подход возник как результат использования марксистской философии в психологических исследованиях на рубеже 20-х и 30-х годов ХХ века, но до конца 50-х он оставался в «тени» физиологической версии «материалистической интерпретации психики», господствовавшей в сталинский период [16].

Сутью культурно-исторического подхода являлась идея о том, что освоение знака как средства психической деятельности преобразует у человека все психические функции, так как в его распоряжении оказывается новый тип «орудия», а именно «психическое средство». Среди психических средств самыми первыми и самыми важными являются речь и язык, где слово выступает в качестве универсального знака, позволяющего трансформировать сначала отражение человеком внешней среды, а затем и взаимодействие с ней. Но главное, что позволяет сделать владение психическим средством — это воздействовать не только на внешнюю среду, но и на свою собственную психику: организовать свое мышление, упорядочить свою память, контролировать свои эмоции. Таким образом, к числу психических средств относились не только слова естественного языка, но и различные абстрактные понятия, идеи эталона и меры, образы, схемы и т. д. Понятно, что в разных культурах и в разные исторические периоды этот набор средств серьезно варьируется. Овладеть набором тех психических средств, которые доступны в данное время в данном месте, возможно для человека, который с раннего детства пребывает в определенной языковой и культурной среде. Не овладев речью и первичным набором навыков по использованию орудий (как материальных, так и психических), стать человеческим существом невозможно. Фактически, эта концепция была первой четко сформулированной теорией о том, что психика ребенка не просто «развивается», но именно формируется его взрослым окружением.

Выготский был не просто автором идеи о «формировании» психических функций в ходе взаимодействия ребенка с его социальным окружением, но и идейным лидером в коллективе молодых ученых, которые в послевоенное время оказались на руководящих постах в научных институтах «новой» психологии [17]. Эта сторона объясняет высокий уровень институционализации и референтности культурно-исторического подхода Выготского и того варианта теории деятельности, который берет в ней свое начало (в первую очередь, школа А. Н. Леонтьева).

Таким образом, следуя линии анализа, предложенной Бикбовым, можно указать на еще одну внутридисциплинарную дискуссию, которая имела огромное значение для развития советской науки. Это дискуссия между двумя наиболее влиятельными (и институционально конкурирующими [18]) психологическими школами, которая к концу 60-х годов обозначилась как дискуссия между школами А. Н. Леонтьева и С. Л. Рубинштейна [19]. Очень многие из знаменитых текстов Эвальда Ильенкова как раз являлись частью этой полемики и, фактически, атаковали подход Рубинштейна за признание в личности неких «внутренних» (как правило, «природных») условий, в которых «преломлялись внешние воздействия среды». Если проследить различные перипетии данной полемики, то соотносимость позиции Рубинштейна с «субстанциональностью» подхода Мамардашвили станет очевидной [20].

Для нашего анализа важна краеугольная идея той позиции, из которой Ильенков атаковал Рубинштейна (и которая, на наш взгляд, кардинально отделяет взгляды Ильенкова от взглядов Мамардашвили). Эту идею можно назвать «радикальным социальным конструктивизмом» [21].

Слово «радикальный» в данном случае подчеркивает важное отличие советского социального конструктивизма от западного. Для западной критики конструктивизм — это, прежде всего, исследовательская методология, возможность показать, каким образом формируются в обществе те или иные представления, и как они влияют на индивида. Неслучайно она наиболее популярна в тех исследованиях, где изучаются проблемы идентичности и субъективности (исследования гендера, этничности и т. д.). И термин «формируются» в данном контексте можно легко поменять на слово «возникают», «появляются», даже, скорее, «производятся», поскольку они «формируются» всеми и никем одновременно, в повседневных практиках и различных типах коммуникации. В советской версии «радикального конструктивизма» конструктивизм — это не столько методология для исследования представлений, сколько методология их реального развития и формирования. Замена слова «формируются» здесь становится затруднена, поскольку в данном случае, как правило, присутствует «тот, кто формирует», агент, управляющий изменениями, вполне понятный и определимый [22]. В большинстве случаев это буквальная или метафорическая фигура «педагога», «старшего», имплицитно обладающего властью.

В качестве практически идеальной модели радикального конструктивизма можно описать теорию поэтапного формирования умственных действий Петра Гальперина. На базе этой теории была разработана методика обучения младших школьников, которая использовалась по всей территории СССР. Ученика снабжали набором вполне конкретных психических средств и учили их использовать. Эти средства предъявлялись школьнику именно как средства, они были снабжены образцами, и каждый ученик не просто учился их использовать, но одновременно обучался контролировать себя в этом процессе [23]. Тут необходимо отметить, что вся методика так и продвигалась во время обучения педагогов: описывалось средство и пути его освоения, применения и контроля.  

Фактически, различия между двумя типами конструктивизма аналогичны различию между «правым и левым мифом», на которое указывал Барт: левый миф — это миф, который не скрывает своей мифичности. Имея дело, прежде всего, с «правым мифом», западный конструктивизм посвящен именно его критике. И эта критика, в первую очередь, вскрывает тот факт, что все особенности так называемой человеческой «природы», которые представляются «естественными», производятся самими людьми — в зависимости от исторических и социальных условий, в которых пребывает общество. «Левый миф» делает следующий шаг — и не просто признает отсутствие «естественного» в человеческих сообществах, но и говорит о том, что сам этот миф специально создается людьми для того, чтобы общество изменилось и стало лучше. Более того, все «несущие конструкции» строительства этого общества, включая построение «нового человека» (например, «всесторонне и гармонически развитой личности»), являются абсолютно прозрачными и предъявляются всем.

Разница между двумя версиями социального конструктивизма, на наш взгляд, объясняет и особенности развития гуманитарных дисциплин на западе и в СССР, и те сложности, с которыми сталкиваются исследователи, когда пытаются проанализировать использование понятия «личность» в советском контексте.

На наш взгляд, факт того, что советский конструктивизм обладал свойством «прозрачности», существенно сужал возможности критики, в широком смысле этого слова, включая ее философские аспекты. Безусловно, в советской философии существовала критика всего «буржуазного», которая носила «разоблачительный» характер. Используя методологию классового подхода, она вскрывала (и часто довольно точно и изощренно) механизмы «ложного сознания». Однако в отношении советского общества подобная критика отсутствовала, и речь в данном случае идет именно о критике как о философской процедуре, а не о политической критике «режима», «тоталитаризма» и т. п.

На наш взгляд, именно «сделанность» советской идеологии, включая наличие творческих союзов писателей, художников, кинематографистов и т.д., делала такую критику проблематичной. Дискуссии о том, что и как будет сформировано за счет продвижения каких-то продуктов, точнее говоря, типов продуктов, в массовой аудитории происходили, как правило, до того, как эти продукты попадали в публичное пространство. Советские комедии, например, «боролись с недостатками» [24], а советская монументальная пропаганда формировала определенное отношение к различным событиям и историческим фигурам. За всем этим в совершенно явной форме стояла задача формирования «нового человека» и новой «человеческой общности — советского народа». В этом смысле вопрос художественной критики в большинстве случаев касался того, насколько хорошо (удачно, точно и т. п.) эта задача выполняется. Для философской критики, которая вскрывала бы скрытые пути и механизмы формирования идентичности в культурном поле, практически не оставалось никакого пространства.

Несколько иная ситуация существовала в сфере образования и, прежде всего, в той ее части, которая касалась формирования интеллекта, поскольку «развитое сознание» или «самосознание советского человека» так или иначе подразумевало не только высокую грамотность, но и определенный уровень развития умственных способностей. Способности и развитие способностей в связи с этим становятся одной из самых важных и вызывающих полемику проблем в советской психологии. Эта тема важна еще и потому, что она тесно связана с идеологическим горизонтом коммунизма. Коммунистическое общество — это общество, в котором, с одной стороны, достигается максимальное равенство, а, с другой, в нем каждый получает максимальные возможности для своего развития. Способности, а особенно феномены одаренности и таланта, порождали на этом месте серьезную коллизию: идея исключительности плохо вязалась с равенством.

Эта коллизия с позиций радикального конструктивизма решалась радикальным образом: талантливым объявлялся каждый индивид, по крайней мере, каждый ребенок. В статье Ильенкова, на которую в своей главе чаще всего ссылается Бикбов, дается следующее определение личности: «Личность — это талант + свобода» [25]. И эта формула фактически является продолжением другого ультра-конструктивистского постулата: «Способности развиваются в деятельности» [26]. «Деятельность» — это еще один чрезвычайно важный для советской психологии концепт [27]. В логике конструктивистской парадигмы этот концепт «в свернутом виде» присутствует как в понятии «личность», так и в понятии «коллектив».

В данном случае для нас важны два аспекта этого концепта. В научных школах педагогической психологии, которые родились из подхода Выготского, обучить ребенка какой-то деятельности не равнялось тому же самому, что обучить его «знаниям, умениям и навыкам». Освоение деятельности — это сознательное и контролируемое, а в идеале свободное (!) овладение некими средствами и способами обращения с этими средствами. То есть освоить операцию измерения и сравнения с помощью циркуля и линейки означает потенциальную возможность измерять что бы то ни было любым другим способом и подручными средствами — с помощью веревки, палки, руки и т. п. Но кроме этого, результаты измерения любым из этих способов могут быть интегрированы в более широкую деятельность, например, по моделированию или решению задач. И это тесно связано со вторым важным аспектом понятия деятельность: у деятельности всегда есть субъект — тот, кто ее осваивает, овладевает предлагаемыми средствами. Но если речь идет о ребенке, то он еще не может являться полноценным субъектом, а только готовится стать тем свободным в своих действиях и решениях индивидом, которого можно считать субъектом деятельности. И он не может стать таковым без участия взрослого и всей педагогической ситуации, организованной вокруг этого процесса — вокруг развития у ребенка «субъектной» позиции.

Этот момент и составляет узловую точку, которая играет ключевую роль в наших рассуждениях — ребенок в этом подходе не является объектом педагогического воздействия — объектом обучения; по крайней мере, он не является просто и однозначно объектом, а представляет собой некое не пассивное, а активное начало. Таким образом, задача состоит в том, чтобы сделать его субъектом учебной деятельности [28]. «Сделать субъектом» означало научить его не только контролировать и планировать свою учебную деятельность, но и быть мотивированным к учебе, породить к ней интерес и желание учиться. И вот этот момент, который к достаточно абстрактной интеллектуальной «активности» субъекта добавляет компонент эмоций и некоего драйва, побуждающего деятельность, и становится моментом появления в дискурсе неких «личностных» характеристик и необходимости «индивидуального подхода в обучении» [29].

В этом месте возникает еще одна коллизия советской психологии, которая так и осталась неразрешенной, поскольку «моста» между концептами «субъекта деятельности» и «личности» построить так и не удалось. «Личность» как некоторая индивидуализированная целостность, автономная и «субстанциональная», осталась неким чуждым «идеалистическим горизонтом», в сторону которого в советской психологии движения практически не происходило [30]. Однако в результате столкновения различных идей и интерпретаций в советской академической перспективе возникает достаточно своеобразная фигура субъекта. Субъекта гораздо более рационального и (если это возможно!) более чистого и универсального, чем фигура субъекта в западной философии, даже в самой прогрессивной и продвинутой версии философской критики. Субъект у Фуко безнадежно задавлен дисциплинарными воздействиями, а у Лакана он растворяется в символическом пространстве почти без остатка, но и этот остаток воплощает собой нечто иррациональное и не поддающееся объяснению. В отличие от этих конструктов субъект
советского радикального социального конструктивизма возвышается над всеми внешними воздействиями, потому что он их осваивает и присваивает, он ими овладевает и превращает их в инструмент собственного освобождения.

Именно эта фигура субъекта, на наш взгляд, и задавала рамку для значительной части советских интеллектуалов в их размышлениях о личном и коллективном в их сложных взаимосвязях и взаимодействиях. И эта рамка не отражала дихотомического противопоставления личности и общества, а представление о коллективном выводила далеко за рамки просто «мобилизационного» или «массового». И, кроме того, в этой рамке находилось место не только для либерального возражения против централизованного и тоталитарного характера советского режима, но и для движения в других направлениях.

Используя понятие «радикального социального конструктивизма», можно аргументировать следующий тезис. В дискурсивном противостоянии «личного и коллективного» позиция официального мейнстрима вопрошалась не только «справа», но и «слева». В книге Бикбова отражена именно «правая» сторона данного дебата, и по вполне понятным причинам. В широкой перспективе движения советских понятий-институтов именно либеральная (однозначно правая) критика привела к их краху во второй половине 80-х, — и как раз это движение и трансформация понятий и находятся в центре внимания автора [31]. Разумеется, либеральная позиция настаивала на «освобождении» личности и однозначной смене «полярности». Вместо превалирования «общественного над личным» возникла идея «первичности» индивидуального, которая и стала проводником для идеологии свободы и демократии именно как идеологии «рыночных отношений».

Воспользовавшись введенной нами терминологией, можно описать этот процесс следующим образом. Мейнстриминг «мобилизационно коллективного» сменился на прямо противоположный мейнстриминг «индивидуального успеха», поскольку эта линия противостояния и на- ходилась в центре политических процессов. Но на «периферии» существовала и другая альтернатива. Критика «мобилизационного коллективизма» слева не подразумевала смену одной доминанты на другую, а была направлена на попытку выстроить взаимоотношения личности и коллектива «на равных», сохраняя оба полюса как одинаково важные и необходимые, или взаимополагающие.

 

2. Анализ общения: личность как условие общего

 

В этой части статьи будут проанализированы собственно работы, опубликованные во Фрунзе в период с 60-х до 80-х годов ХХ века. Но прежде чем приступить к рассмотрению самих текстов, имеет смысл восстановить общенаучный контекст, в котором они производились. В них можно отметить две тенденции, характерные для гуманитарных научных текстов того времени. С одной стороны, это, как правильно отметил Бикбов, попытки выстроить «профессиональные дисциплинарные образцы», и эта тенденция выражается в увеличении ссылок на западные работы. С другой, это сохранение марксистского подхода и определенного утопического горизонта «формирования нового человека и нового общества». В данном случае речь идет не о «кочующих цитатах», а о сознательном использовании марксистской критики для выстраивания новых оснований для понимания общественных процессов [32]. Обе эти тенденции, как нам представляется, сыграли свою роль в том, что советские работы того времени стало возможно анализировать в контексте современных идей западных левых философов. В принципе, в тот период левая мысль по обе стороны «железного занавеса» во многом опиралась на одну и ту же методологию и разделяла принципы критического анализа.

 

Универсализм как методологический горизонт: структурализм, кибернетика и космос

 

Таким образом, начиная с 60-х годов, исследования многих советских философов и гуманитариев находились в резонансе с теми научными течениями, которые существовали на Западе. Это не только сильное влияние структурализма, но в определенном смысле и «языковой поворот», связанный с возросшим интересом к семиотике, семантике и психолингвистике.

По всей вероятности, нет особой необходимости иллюстрировать рамочное значение структурализма для научной школы, которая занималась проблемами текста. Поскольку сам подход был рожден в рамках наук о языке, большинство «дочерних» научных направлений, включая вопросы коммуникации, создания текстов, литературное творчество и т. д., так или иначе находились под его влиянием. В настоящей статье термин «структурализм» используется в максимально широком и обобщенном его значении: речь идет о подходе, который базируется на поиске инвариантных и универсальных структур, которые помогают описывать и объяснять различные типы объектов в гуманитарных и социальных науках.

Следует отметить, что в определенных областях влияние структурализма и близких к нему направлений было тем сильнее, чем скорее работы исследователей можно было отнести к «географической» или «институциональной» периферии. В Тарту этот подход широко использовался в разных сферах, включая литературоведение. В условных «центрах» — Москве и Ленинграде — вполне можно было использовать наследие русской формальной школы в работах по исследованию кино или фольклора, а ссылки на Леви-Стросса или Малиновского могли встречаться в этнографических работах и текстах по антропологии, которая тогда часто выступала в качестве «этнологии». Это влияние просматривалось и в других науках, не связанных напрямую с изучением языка, прежде всего, это относится к советской возрастной и педагогической психологии и психологии мышления. То, что объединяет данные дисциплины, — это их «периферийность», то есть определенная дистанцированность от явных политических интересов, которые в гораздо большей степени ограничивали возможности многих ученых, занимавшихся, скажем, новейшей историей или политэкономией.

Поиск универсальных структур и механизмов пересекался и с той областью, где описывались разнообразные взаимосвязи и отношения, и которая во второй половине ХХ века бурно развивалась как сфера кибернетики. Сурово осужденная в партийных документах в 50-е годы, она была «реабилитирована» в 60-х и приобрела огромную популярность. Эта популярность распространялась не только на сферы математики и вычислительной техники, но и на многие другие дисциплины, включая теории, связанные с управлением и планированием. Следует отметить, что в официальном советском мейнстриминге это влияние не было напрямую связано со словом «кибернетика», а часто фигурировало как методологическая категория «системный подход».

Для работ, которые находятся в фокусе настоящего анализа, оно выражалось, прежде всего, в попытках соотнести собственные находки с общей теорией систем и показать, что в человеческом познании и коммуникации «все связано со всем». Главным образом, это была рамочная идея о том, что индивид является частью некоего целого, но не просто частью, а активной частью, которая может влиять на это целое и изменять его, при этом, в свою очередь, подвергаясь влияниям и изменениям. Помимо этого, исследования в сфере кибернетики были напрямую связаны с изобретением новых языков, а также с проблемой установления коммуникации между человеком и машиной, что также стимулировало психолингвистические изыскания.

Новый уровень рефлексии по поводу естественных и искусственных языков был связан и с другим аспектом, задающим границы и направления для исследователей. Возможно несколько странной, но в то же время очень важной стороной методологических ориентиров, на наш взгляд, является идея космоса и включения человека в более широкий контекст различных модусов существования, познания и коммуникации. Именно выход в космос и повсеместное ожидание встречи с инопланетным разумом сделало абсолютно абстрактную философскую процедуру трансцендирования и рефлексии такой понятной и простой для каждого. Не надо было читать Канта или Витгенштейна, чтобы взглянуть на свое мышление из позиции постороннего наблюдателя. Достаточно было представить, что землянам необходимо вступить в контакт с инопланетянами: как мы можем быть уверены, что мы их правильно понимаем, и как нам сделать так, чтобы они нас правильно поняли? Это раздвинуло возможности для описания функций и особенностей языковых систем практически до самых крайних границ человеческого воображения [33].
В целом, все эти рамки были связаны с идеей универсализма как с некоторой предельной категорией, которая столкнулась с активной критикой, вызвавшей в итоге смену методологической парадигмы. Сегодня господствующей рамкой для социальных и гуманитарных наук выступает идея множественности и культурно-исторического релятивизма. Именно поэтому возвращение в научную методологию идеи «универсального», тесно связанного с идеей равенства и преодоления любых форм господства, становится важной задачей современной философии [34].

 

Общее: обратная временная перспектива

 

Теперь необходимо ввести другой контекст анализа, который касается уже не прошлого, а настоящего и будущего. Для того чтобы сегодня это стало возможно, понадобилось время и новые попытки осмысления социальной реальности. Они были сделаны за последние годы в рамках критики современного капитализма, а также в ответ на стремительное распространение неолиберализма в условиях практически «однополярного» идеологического пространства, возникшего в мире после 1991 года.

Наиболее плодотворным для настоящего исследования нам представляется использование понятия «общего» (common), предложенного Майклом Хардтом и Антонио Негри в их книге «Всеобщее достояние» (Commonwealth): «Под «общим» мы понимаем, прежде всего, общее достояние материального мира — воздух, воду, плоды и почву, и все природные ресурсы — то, что в классических европейских политических текстах представляется как наследие человечества в целом, нечто, разделяемое всеми. Мы также, и даже как более значимое, рассматриваем как общее те результаты социального производства, которые необходимы для социального взаимодействия и последующего производства, такие как знания, языки, коды, информацию, аффекты и так далее» [35]. Ниже мы постараемся показать, что как раз такая категория общего, хотя и не выделенная специально и не обозначенная терминологически, использовалась советскими учеными при исследовании понимания и общения.

Подход Хардта и Негри важен для настоящего анализа еще и потому, что они пытаются в своих работах решать сходную коллизию в отношениях между универсальным и множественным, а также общим и единичным. Именно благодаря этому можно указать и на другие аналогии, существующие между их подходом и теми идеями, которые развивались в 60-80 годы ХХ века в интересующих нас школах. В частности, объясняя возможности коллективного действия в современной политической ситуации со стороны такого субъекта, как «множества», Хардт и Негри предлагают некоторый аналог понятия «коллективной воли», сходная версия которой также разрабатывалась во Фрунзе в 70-е.

Возвращаясь к тому, что в советской психологии объединить концепты личности и субъекта деятельности так и не удалось, представляется целесообразным обратиться к концепту «единичности», или «сингулярности», который используется Хардтом и Негри, в контексте идеи «множества».

 

«Коммунистическое vs. Буржуазное»: общение vs. коммуникация, понимание vs. герменевтика, единичность vs. личность

 

Прежде чем обратиться к эмпирическому материалу, следует вернуться к тезису о том, что никакое понятие невозможно анализировать вне контекста и взаимосвязи с другими понятиями. В нашем случае незримым стержнем для анализа является понятие личности, хотя фактически фрунзенская школа психолингвистики с этим понятием напрямую никогда не работала. Однако в центре ее исследований находились два других понятия — общение и понимание. В их контексте, на наш взгляд, в концепте «личность» возникали новые смыслы, которые могли не считываться в других контекстах.

При знакомстве с текстами, опубликованными во фрунзенских сборниках, первое, что обращает на себя внимание, это те описанные выше особенности, которые были характерны для советского социального конструктивизма в целом.

Первая особенность — это интеллектуализация процессов общения и понимания и, как следствие, чрезвычайное усиление рационального компонента у участников этого процесса. Вторая особенность — это активное использование средствиального подхода. И общение, и понимание рассматриваются как некая деятельность, поддающаяся структурному описанию. В это описание входят как инструменты этих деятельностей, так и способы использования. Одним из способов организации процесса понимания, например, рассматривается моделирование. В этом случае модель действительности (некоего явления, процесса или ситуации) и является инструментом для понимания и получения знания [36].

Другим хорошим примером инструментального подхода является понятие «аппарата понимания», предложенное Эмилем Шукуровым: «Аппарат понимания можно определить как интеллектуальное устройство, образование сознания, преобразующее знание в понимание. Он осуществляет отбор тех элементов знания, которые достаточны и необходимы для этого процесса» [37]. Далее это понятие раскрывается более подробно: «Совокупность системы понятий, картины мира, принципов, методов и приемов понимания и образует своеобразный инструментарий понимания, с помощью которого осваивается объективная и субъективная реальность. Формирование такого инструментария — дело многих поколений, всего предшествующего опыта людей. Трудность его изучения заключается в том, что деятельность его скрыта от непосредственного наблюдения. Аппарат понимания, образно выражаясь, «изготавливает» конечный продукт. Продукту, то есть готовому пониманию конкретного явления, аппарат не нужен, точно так же как готовому изделию не нужны инструмент и навыки, с помощью которого он изготовлен. Пользование готовым продуктом требует уже новых навыков и инструментов» [38].

Инструментальность подхода логично связана с тем видением субъекта, который мы выше назвали радикальным конструктивизмом: «Не следует преувеличивать завершенности системы понятий и картины мира. Это не шаблоны и штампы, а живое действенное орудие, которое совершенствуется, шлифуется многими поколениями людей, что показано, в частности, Дж. Берналом» [39]. Далее этот момент становится еще более четко артикулированным: «Извращенные оценки, представление событий, характерное для массового обывателя в буржуазных странах, основывается не только на неинформированности, но и на усвоенном, сформированном в процессе обучения способе осмысления явлений действительности. Можно утверждать, что здесь господствует ложное знание, подтасованное объяснение (иногда достаточно остроумное) над истинным пониманием. Переубедить человека в такой ситуации возможно не просто приведением новых фактов (они имеют несомненную силу и некоторую самостоятельную ценность, но могут быть ложно интерпретированы в другой системе понятий, принципов и т. д.), но путем перестройки аппарата понимания (обычно это называют перестройкой сознания)» [40].

Возникает закономерный вопрос: где при таком чрезвычайно интеллектуализированном подходе к пониманию остается место для «личности»? Фигура «личности» возникает в данном пространстве через другое важное понятие — понятие «общения».

Следует отметить, что в русском языке слово «общение» является однокоренным со словом «общее», точно так же как и в английском «communication» имеет один корень со словом «common». Однако в русскоязычном употреблении слово «коммуникация» приобрело несколько иные коннотации, чем слово «общение», хотя оба слова являются прямым переводом с одного языка на другой. При употреблении слова «общение» в русском тексте, как правило, подразумевается что-то гораздо более личное и неформальное, чем при использовании слова «коммуникация».

Эта тенденция имеет место не только в обыденной речи, но просматривается и в академических текстах, где смысл слова «коммуникация» требовал дополнительного пояснения, как, например, у одного из авторов другого фрунзенского сборника: «Термин «коммуникация» в данной статье употребляется только в смысле общения, основывающегося на взаимопонимании в противовес общению, основанному на сделке, контракте фактически разобщенных людей. Коммуникация рассматривается экзистенциалистами как сознательно устанавливаемая взаимозависимость, противоположная договору. «Контакт вместо контракта» — такова суть идеалистического понимания коммуникации» [41]. Эта, возможно, несколько неуклюжая с позиций сегодняшнего дня критика «буржуазной» философии экзистенциализма, тем не менее, схватывает важный момент в интерпретации общения, с которым работало фрунзенское сообщество. Общение действительно рассматривалось как пространство коллективного действия, тесно связанное с процессами развития, как личностного, так и социального.

Один из учеников Арона Брудного периода 70-х, ныне профессор и доктор философских наук, Жамгырбек Бокошев, описывает предмет исследования в их группе следующим образом: «Общение, коммуникация — это не только процесс обмена информацией, сообщениями, а явление, которое связано с сущностью социального Развития. Более того, в публикациях Арона Абрамовича, Эмиля Джапаровича подчеркивались такие аспекты, как взаимосвязь общения и интеллекта, общения и психологии, общения и развития сознания. Еще одно ключевое понятие — это проблема понимания. Взаимопонимание людей, понимание текста, понимание знания — это ж не просто обмен информацией, какой-то внешний процесс, какое-то промежуточное звено, а то, что связанно имманентно с внутренней, интеллектуальной жизнью, с индивидуальным развитием личности. Это первое. Второе это Группа — социальная группа или коллектив в качестве социальной структуры, они образуются как раз на основе каких-то принципов общения, коммуникации. В таком случае общение это не какое-то внешнее условие, допустим, функционирования и развития коллектива, а именно внутренний механизм существования социальных образований — группа, коллектив трудовой, студенческая группа…» [42].

Эмиль Шукуров в своем интервью делает еще более сильный акцент на роли личности в процессах общения и понимания: «Личность можно рассматривать как результат общения. Но только это должно быть общение равных (как ни декларативно это звучит). Иногда говорят, что вот, когда равный с равным общается, из общения возникает общий продукт. В этом есть некая механистичность. На самом деле сама структура общения, все, что в нем происходит, определяется личностями, личностным интересом. Потому что мне для решения каких-то эмпирических проблем общение, вообще говоря, не нужно. Каждая из личностей уже обладает набором каких-то умений и навыков, чтобы достаточно успешно решать те или иные проблемы. А общение, скорее всего, им нужно, чтобы выйти «за круг» этих знаний и умений. И это не то, чтобы они делятся чем-то (это как раз механистический подход), в том-то и дело, что в общении появляется новое знание, или новый какой-то смысл у прежнего знания. И, соответственно, это на новом уровне открывает возможности для нового общения» [43].

В ответ на вопрос о том, как с такой интерпретацией общения связан его инструментальный подход к «аппарату понимания», тезис о роли личности был развернут далее: «Аппарат понимания — это тоже результат общения. Частично его, наверное, можно разработать силами отдельной личности, но это не всегда эффективно. Если же говорить о чем-то «общем», то это «общее» складывается из трех компонентов: собственно действительность, уже готовые знания о ней (и эти два компонента от нас не зависят), а третий элемент — это как раз общение, то есть тут мы можем определять, как его построить, и о чем оно должно быть, для решения каких-то задач. И главная задача — это улучшить понимание, через общение мы начинаем понимать лучше и действительность, и те же самые знания. Там могут и не возникать новые категории или понятия, но возникают… новые возможности для прежнего инструмента! И это работа с аппаратом понимания» [44].

Описанный подход к общению и пониманию являлся некоторой рамкой для проведения большого числа исследований в самых разных сферах, начиная от филологических и культурологических изысканий до чисто психологических экспериментов, связанных с пониманием текста.

Эту рамку можно сравнить с теми смыслами, которые Хардт и Негри придают общению сегодня, хотя они и используют для этого несколько иные термины. Следует отметить, что роль общения рассматривается ими в заключительной главе книги «Общее достояние», которая называется «Instituting Happiness», что можно перевести как «Учреждая счастье». Главы в этой части книги посвящены не аналитической, а проектной (во многих отношениях утопической) составляющей их концепции множества. Ссылаясь на Спинозу, они подчеркивают, что общение является одним из главных условий полноценного и радостного существования: «Мы все еще не знаем, говорит Спиноза, на что способны наше тело и разум. И мы никогда не узнаем пределов их мощи. Дорога радости это постоянное открытие новых возможностей, расширение нашего воображения, наших способностей чувствовать и воспринимать, нашего потенциала для действия и страсти. Для Спинозы действительно существует соответствие между нашей властью воздействовать на других (через способность нашего разума мыслить и нашего тела действовать) и испытывать воздействие. Чем более мощной является наша способность мыслить, тем сильнее наша способность воспринимать идеи других, чем больше наше тело способно к действию, тем больше его потенциал воспринять воздействия других тел. И чем больше мы способны мыслить и действовать, тем больше мы вступаем во взаимодействие с другими. Радость, другими словами, это в действительности радость от встреч/общения (encounters) с другими, и общение увеличивает нашу силу, а институт таких встреч для общения позволяет им
длиться и повторяться» [45].

Вновь обратившись к интервью с Шукуровым, можно увидеть дополнительные параллели между тем подходом, который использовался в СССР в 70-е и современной концепцией множества. Безусловно, сами встречи ученых с аспирантами или в своем кругу, в рамках семинаров или просто посиделок, и были той практикой общения, которая потом концептуализировалась в идеях, например, об улучшении «аппарата понимания». При этом граница между просто приватным разговором на кухне или у кого-то в номере в кулуарах конференции и некоторым интеллектуальным обсуждением была практически прозрачной. Эмиль Шукуров рассказал в своем интервью об одном мероприятии, проведенном в начале 80-х, которое формально являлось всесоюзной конференцией на тему о «переходе знаний в убеждения, а убеждений в действия», и в ней принимали участие человек двадцать из разных городов, включая институт философии АН СССР. Проходила она в форме семинарских обсуждений в одном из Иссык-Кульских пансионатов. Эти обсуждения начинались с раннего утра и заканчивались поздней ночью, плавно переходя в дружеские ужины. Сам Шукуров, будучи ответственным за результаты, даже ввел на первые дни работы «сухой закон». Как он сам выразился: «До появления каких-то внятных идей, которые можно было бы оформить как итоги встречи». По его свидетельству и сами обсуждения, и их итоги были впечатляющими, и участники семинара индивидуально и в соавторстве выпустили больше десятка статей, развивая идеи, которые там возникли. И такой тип коммуникации, если и не во время самих конференций, то уж, во всяком случае, в кулуарах, был довольно обычным для позднесоветских научных встреч. Можно говорить о том, что сам формат такого общения, как некоего со-творчества, отражал идеологию подхода к общению как к «общему» и как к способу развития.

С другой стороны, с идеями Хардта и Негри эти встречи связывает не только формат, но и их содержание. По словам Шукурова: «Тогдашние кулуарные обсуждения, они были гораздо радикальнее, чем то, что говорят сейчас… Говорили, например, что долго это (имеется в виду советский строй эпохи застоя) не продлится. И обсуждалось, в том числе, и что делать дальше. Основная мысль была, что строить коммунизм в том виде, в каком Хрущев его обещал — это невозможно, просто катастрофа… И что должна быть какая-то альтернатива, не советская власть и не капитализм, а что-то третье. В основном речь шла о том, что централизованное управление не справляется со своими задачами, и что функции государства надо спустить на самые нижние уровни, чтобы люди сами решали, как им жить». Тем не менее, вся эта критика и осознание ситуации оставалась на уровне разговоров: «Разговоров было очень много, но ничего революционного, в том смысле, что никаких действий никто не предлагал. Да и не очень понятно было, как именно этот переход осуществлять к другой системе…» [46].

Данный мотив, посвященный переходу «к новой системе», связан с другой важной темой фрунзенских исследований, а именно с проблемой коллективного действия. Как уже отмечалось выше, основной интерес у исследователей вызывали именно интеллектуальные и теоретические аспекты понимания и общения, и работ, посвященных тому, как это влияет на реальное поведение людей, было не очень много. Обсуждались, например, возможности коллектива как «части культурной среды» или воздействие культурных образцов [47].

Эта тема более или менее напрямую затрагивается в тексте Юлия Вейнгольда, посвященном понятию «социальная воля», которая, по мнению автора, лежит в основе социальных изменений: «Проблема социальной воли непосредственно связана с социальным единством, и потому категория социальная воля весьма динамична. Содержание этой категории изменяется и по содержанию, и по структуре, и по форме своего проявления в зависимости от состояния социального единства. Во всех предшествующих классово-антагонистических формациях в целом не было социального единства, общественное развитие проистекало в результате столкновения воли различных социальных общностей и индивидов, и в результате, как правило, не было единства воли. Всеобщее выражение воли коллективов и индивидов складывалось стихийно. Однако осознанный интерес не тождествен интересу как объективному явлению, а более или менее адекватно его отражает. В этом смысле можно говорить о степени осознания субъектом его подлинных, а не мнимых интересов. Осознанный интерес обладает относительной самостоятельностью и в свою очередь воздействует на деятельность субъекта» [48].

Эта идея социальной воли как «осознанного интереса» во многом близка к тому концепту «коллективной воли», который представлен в книге Хардта и Негри. Очевидно, что в контексте коллективного действия множества они столкнулись с той же коллизией, которая сопровождала проблему перехода от индивидуального уровня деятельности к коллективному в работах советских ученых. В своей идее они отталкиваются от понятия «Kunstwollen» Алоиса Ригля, великого австрийского историка искусств, «которое хотя и трудно перевести, но можно представить как «Волю к искусству». Ригль анализирует, как в переходный период позднего Рима протест против устаревших форм порождает не только новые техники и новые «индустрии», но и новые способы видения и переживания мира» [49]. «Kunstwollen», по мнению Ригля, была «той силой, которая управляла трансформацией изобразительного искусства», поскольку она была тем желанием, которое заставляло художников «артикулировать каждую единичную художественную экспрессию в рамках единого институционального развития, демонстрирующего не только преемственность, но также и инновационность текущего процесса» [50]. Таким образом, «Kunstwollen преодолевает исторический перелом и одновременно организует избыточные, переливающиеся через край социальные силы в едином и последовательном проекте. Революционный процесс сегодня должен управляться за счет Rechtswollen (Воля к Праву), представляющую собой волю создавать и учреждать новое, которая аналогичным образом организует как единичности/индивидуальности (singularities) внутри множества, так и многообразные/разрозненные моменты протеста и восстания в мощный и продолжающийся единый процесс» [51].

В отличие от знаменитой цитаты Маркса о том, что «идея становится материальной силой, когда она овладевает массами», в обоих предложенных определениях отсутствует понятие массы, характерное для «мобилизационного» коллективизма в период раннего советского государства. В то же время в тексте Вейнгольда присутствует такая категория, как «социальный субъект»: «Социальная воля — это такой социальный феномен, в котором проявляются осознанные (по крайней мере, на уровне «смутного» сознания) потребности и интересы социального субъекта, побуждающие его принимать решения, проявлять, регулировать и активизировать свое поведение в направлении достижения поставленных целей» [52]. Тем не менее, эта идея «совместного осознания» не вполне решает методологические сложности, которые возникают в области объяснения и конструирования коллективного действия. В интервью Шукурова к теме коллективной воли прозвучало, вообще, ироничное отношение: «Эта тема была довольно модная, но для многих коллективная воля — это было просто замена для слова «принуждение». И этот «социальный субъект», ну как он может существовать? Ну, пусть даже это осознанные интересы группы, как Вейнгольд писал, но коллектив же не может что-то осознавать. Понятно, что это должен быть кто-то, кто первым что-то осознает, какой-то индивид. Он это потом сделает достоянием всех, и тогда, возможно, появится этот общий интерес. Чаще всего, кстати, это Центральный Комитет [53] объявлял о тех или иных насущных целях и интересах. Но ставить цели и принимать решения никакой такой «коллективный» субъект не может, он просто не бывает коллективным…» [54].

Сходным образом Хардт и Негри решают проблему соединения индивидуального и коллективного уровня в социальных процессах через признание «первичности» индивидуального. Они аргументируют появление новых трансформационных идей в среде множества через античное понятие «клинамен», которое означает отклонение атома от положенной траектории движения: «В физических терминах, или, скорее, то, что мы бы назвали биофизикой тела, избыточность/превышение (exceeding) есть продолжающиеся трансформации жизненных форм и еще более ускоренное изобретение новых форм социальной жизни, которые всегда представлены как clinamen, элемент, который вмешивается в движение атома, заставляет его отклоняться от своего курса и тем самым производит событие. Превышение должно пониматься как диспозитив (dispositive) [55] — динамика желания, которое не только признает собственную сформированность, но и экспериментирует с этим, вмешиваясь в процесс» [56]. Таким образом, в своем видении роли множества в преобразовании существующего социального порядка они также полагаются на осознание, но это осознание происходит на уровне единичности, хотя каждое сингулярное действие, сливаясь в общую волю, должно получить некий преобразовательный эффект. В то же время для получения такого эффекта на уровне целого вначале необходимо произвести работу по преобразованию самого субъекта, или той единичности, которая является частью множества.

Этот момент сближает позиции Хардта и Негри с подходом фрунзенских исследователей, а также с идеями радикального советского социального конструктивизма, связанными с формированием субъекта как через общение, так и за счет его собственных усилий. В качестве одной из важнейших точек пересечения следует указать на особое отношение к творческому началу, которое подразумевается в каждом человеке и требует безусловного развития. В одной из своих статей Арон Брудный вводит понятие «смыслового горизонта», который: «…составляет одну из существенных черт субъекта понимания. Основную проблему, имеющую огромное практическое значение, составляют динамические характеристики смыслового горизонта. Он подвижен. Тот, кто читает «Войну и мир», выходит на смысловой горизонт его великого автора. Процесс понимания при этом сродни творческому. Однако конечный его результат нередко сводится к простому запоминанию и контролю запоминания в процессе обучения. Но в идеале текст позволяет раздвинуть смысловой горизонт субъекта понимания, изменить его самого. Поиск эффективных средств достижения этого идеала — одна из важнейших задач современной науки» [57].

Можно согласиться с тем, что такая задача действительно заслуживает усилий, но насколько широко такой взгляд на задачи науки распространен и разделяется в академической и социальной среде? Даже в советское время, когда формирование нового человека было в числе программных задач партии, исследования, которые велись в рамках «радикального социального конструктивизма», принадлежали, скорее, к периферии, а не к основному потоку работ. И здесь возникает еще один момент, который сближает их с подходом Хардта и Негри. В каждой из своих книг, начиная с «Империи» [58], они всегда опираются на некоторую альтернативную линию исторического развития, которая, хотя и остается в тени и подавляется, тем не менее, никуда не исчезает и продолжает существовать и формировать определенную традицию мысли и действия: «В истории философии всегда сохраняется наследие, которое, хотя и постоянно подавляется, утверждает ценность выражения жизни и интерпретирует ее как власть творения (power of creation). Принцип превосходства воли (exceeding of will) над инструментальным знанием со времен древних греков встречал сильное сопротивление и противостоял интеллектуальным иерархиям, которые накладывала на жизнь догматическая философия. Но это альтернативное течение в истории философии, течение сопротивления и уклонения (resistances and lines of flight), до сих пор живет. От Дунса Скотта до Николая Кузанского, от Спинозы до Ницше и Делеза мы можем проследить развитие этих диспозитивов избыточности/превышения и этической перформативности (exceeding and ethical performativity). Эта альтернативная генеалогия достигает кульминации, возможно, в понимании любви как воли к власти и, таким образом, как онтологического производства общих субъективностей» [59]. Идея «альтернативной генеалогии», очевидно, перекликается с «периферийными» способами существования мысли в позднем СССР. На наш взгляд, именно в этой традиции производства некой общей картины мира и, одновременно, себя самого через общение и творческое переосмысление реальности «на линии сопротивления и уклонения» и велись исследования во фрунзенской школе психолингвистики.

Если вернуться к основному предмету нашего анализа, то можно сделать некоторые обобщения. Появление понятия «личность» в советском дискурсе, как это убедительно показал Александр Бикбов, привело к постепенной смене риторики, а вместе с ней и к изменениям институтов управления в СССР таким образом, что в итоге социалистическая идеологическая парадигма за короткий период времени сменилась крайне либеральной. В то же время противостояние концептов «личности» и «коллектива», которое лежало в основании этих перемен, было не единственной формой осмысления этой проблемы. Наряду с либеральной концепцией самодостаточной личности, действующей автономно и независимо от социального давления, существовали и другие подходы к интерпретации этого понятия. В советской философии и психологии существовала также традиция, в которой за термином «личность» стояла фигура субъекта деятельности, который формировался за счет участия в общем производстве понимания действительности в процессе общения с другими субъектами. При этом подходе развитая и независимая индивидуальность становится условием эффективного коллективного взаимодействия, необходимого для дальнейшего углубления понимания и творческого преобразования окружающего мира. И этот подход, также находившийся в противоречии с тоталитарным и мобилизационным представлением о «коллективном», не принадлежал к либеральной трактовке человека, а скорее предлагал альтернативу, сходство с которой можно сегодня найти в работах современных левых философов.

 

[1] Бикбов А. Грамматика порядка: Историческая социология понятий, которые меняют нашу реальность. М.: Издательский дом Высшей школы экономики, 2014. С. 9.

[2] Там же. С. 9.

[3] Там же. С. 21.

[4] В первую очередь это работы французских философов Жана-Люка Нанси и Мориса Бланшо и популярные книги Майкла Хардта и Антонио Негри. См., например: Nancy J.-L. The Inoperative Community. University of Minnesota Press, 1991; Хардт М., Негри А. Множество: война и демократия в эпоху империи. М.: Культурная революция, 2006. В России это работы Олега Аронсона, Елены Петровской, Оксаны Тимофеевой и др.

[5] Брудный А. Архетип — связь прошлого с настоящим // Декоративное искусство СССР. 1983. № 8. 

[6] Конференция имела статус Республиканской научно-практической конференции, но в ней принимали участие видные ученые из разных регионов всего Советского Союза, такие как О. К. Тихомиров, Г. Г. Воробьев, Е. И. Пронин, Д. Н. Кавтарадзе, Л. Н. Хромов, П. Тульвисте, А. Н. Портнов и др. По итогам конференции вышел сборник тезисов: Понимание и общение в учебно-воспитательном процессе: Материалы Республиканской науч.-практич. конф. Фрунзе: Илим, 1983.

[7] Ныне Кыргызский государственный университет имени И. Арабаева.

[8] Бикбов А. Грамматика порядка: Историческая социология понятий, которые меняют нашу реальность. С. 27-29.

[9] Там же. С. 222.

[10] Там же. С. 230. Курсив А. Б.

[11] Там же. С. 230.

[12] Аронсон О. Богема: Опыт сообщества. Наброски к философии асоциальности. М.: Фонд научных исследований «Прагматика культуры», 2002.

[13] Мамардашвили М. Философия и личность. Выступление на Методологическом семинаре Сектора философских проблем психологии Института психологии АН СССР 3 марта 1977 года // Человек. 1994. № 5. С. 5-19.

[14] Бикбов А. Грамматика порядка: Историческая социология понятий, которые меняют нашу реальность. С. 229.

[15] Там же. С. 228.

[16] Как будет показано ниже, подход Выготского тесно связан с идеями конструктивизма, что довольно широко признается в теории познания, но реже рассматривается с позиций значения его идей для социального конструктивизма и социального проектирования, хотя, например, Википедия связывает возникновение социального конструктивизма с работами Выготского: см. статью Википедии «Социальный конструктивизм» (последнее посещение: 05.08.2016).

[17] Если вспомнить учеников Выготского с перечислением их званий и постов, то список получится очень длинным. Среди наиболее известных фактов можно указать на то, что А. Н. Леонтьев был основателем и деканом факультета психологии МГУ, А. Р. Лурия был академиком, а также основателем и главным редактором основного издания Академии педагогических наук «Доклады АПН СССР», заведовал кафедрой в МГУ, так же, как и П. Я. Гальперин, не считая того, что они в течение жизни руководили лабораториями и тематическими направлениями в исследованиях различных институтов. А. В. Запорожец был директором НИИ дошкольного воспитания и членом Президиума АПН СССР. Это обеспечивало солидные возможности для продвижения идей Выготского и их развития.

[18] Можно отметить, что в общем и целом коллеги и ученики Выготского и Леонтьева достаточно явно (хотя и не всегда) доминировали в сфере возрастной и педагогической психологии, на многих кафедрах МГУ и в институтах тогдашней АПН (Академии педагогических наук СССР, впоследствии РАО — Российской академии образования). Однако в сферах «общей психологии» и «методологии» (политически чрезвычайно весомых) преимущество во многие периоды времени оставалось за подходом Рубинштейна, последователи которого административно были локализованными в Институте психологии «большой» академии (АН СССР).

[19] В данном тексте в анализ не включены психологические школы, работавшие в Ленинграде, которые также можно было бы рассматривать в качестве несколько «периферийных», так как их методология не базировалась ни на одном из вариантов теории деятельности. Их исторический анализ требует специального исследования, но с точки зрения самого грубого обобщения можно говорить о том, что школа Мясищева, в которой личность рассматривалась как «сумма отношений», была ближе к «антисубстанциональной» методологической позиции и в большей степени была ориентирована на понятие «общего», в противовес индивидуальному.

[20] Показательной в этом отношении является, например, статья: Ильенков Э. Школа должна учить мыслить. М.: Издательство Московского психолого-социального института; Воронеж: Издательство НПО «МОДЭК», 2002.

[21] Предложенное понятие, как будет показано ниже, отличается от идей радикального конструктивизма, связанных с теорией познания и формирования «картины мира», выраженных в идеях таких авторов, как, например, Эрнст фон Глазерсфельд, Грегори Бейтсон, Пауль Вацлавик, Умберто Матурана, Хайнц фон Фёрстер и др.

[22] Безусловно, что касается «развития» и «производства», то и в этих процессах тоже может присутствовать агент производства или тот, кто организует, так или иначе, процесс развития (хотя развитие всегда считывается как более «натуральный» процесс). Однако в обсуждении именно социальных процессов и даже процессов познания эти термины значительно чаще отражают безличное совокупное участие множества акторов.

[23] Более подробно см.: Багдасарова Н. О проекте воспитания «нового человека», или о советской педагогической утопии // Бишкек утопический: сборник текстов / Сост. и ред. Г. Мамедов, О. Шаталова. Бишкек: Штаб, 2015. С. 148-165.

[24] О роли советской комедии и юмористической культуры в целом см. подробнее в работе: Serguei Alex. Oushakine. «Red laughter»: in refined weapons of Soviet Jesters // Social Research. Vol. 79. No. 1. Spring 2012. P. 189-216. Функционально юмору предписывалась функция критики (сатирической в том числе) и борьбы с недостатками, и наиболее ярко это отражалось в жанре газетного фельетона, где критика относилась непосредственно к текущим событиям. Эти материалы, а также содержание фильмов и пьес находились в достаточно сложных отношениях с партийными документами и решениями. Они часто следовали уже указанной линии (например, была устойчивая тенденция поддерживать критику «бюрократизма»), но могли и повлиять на какие-то решения. Известна ссылка Брежнева на фильм «Ирония судьбы, или С легким паром» в его докладе на XV съезде КПСС, где он критикует однообразие городского дизайна и стандартные художественные решения в массовом строительстве.

[25] Ильенков Э. Что же такое личность? // С чего начинается личность / Под ред. Р. Косолапова. М.: Политиздат, 1979.

[26] Леонтьев А. О формировании способностей // Вопросы психологии. 1960. № 1.

 [27] В данной работе понятие «деятельности» не анализируется, оно требует глубокого и подробного анализа, с привлечением огромного массива литературы, написанной на определенном историческом отрезке развития советской психологии.

[28] Ильенков Э. Школа должна учить мыслить. М.: Издательство Московского психолого-социального института; Воронеж: Издательство НПО «МОДЭК», 2002.

[29] На Западе в это время также развивались педагогические концепции, ориентированные на индивида, — так называемые «центрированные на ребенке подходы» («child centered approaches»). Однако в них как раз в полной мере проявлялась противоположная точка зрения, а именно крайне выраженная субстанциональность в понимании личности. Одним из ярких пересечений психологических и педагогических подходов такого рода является дидактика известного гуманистического психолога Карла Роджерса. В этих педагогических системах, как правило, по умолчанию подразумевалось, что «внутренне ребенок сам лучше знает, что ему нужно», «сам определяет пути и темпы развития» и т. п. Откуда и каким образом берется в ребенке это знание, в теориях, как правило, не обсуждалось или обсуждалось очень смутно (см., например: Rogers C. R. Freedom to Learn for the 80’s. New York: Charles E. Merrill Publishing Company, A Bell & Howell Company, 1983).

[30] Безусловно, в этом направлении также велась работа, особенно среди психологов, которые занимались терапевтической практикой и пытались концептуализировать свою работу, таких, например, как Федор Василюк, но это были, скорее, исключения. Более подробно об этих процессах в истории советской психологии можно ознакомиться: Ясницкий А., Завершнева Е. Об архетипе советской психологии как научной дисциплины и социальной практики // НЛО. 2009. № 100.

[31] Бикбов ссылается на Вадима Ольшанского, который «в конце 1990-х резюмирует смысл этого продвижения в контексте исторического — и даже эпического — «противостояния двух систем»: социализма и либерализма» («Грамматика порядка…», с. 231).

[32] Исследователи советского нередко отмечают специфический характер «советского научного текста», из-за которого бывает сложно увидеть и выделить для анализа продуктивные и интересные идеи. Эта специфика прежде всего состоит в необходимых ссылках на классиков марксизма-ленинизма, а также в использовании определенных терминов, которые часто состояли из постоянных блоков-словосочетаний и несли в себе целое облако смыслов, которое угадывалось за ними в зависимости от контекста. Например, словосочетание «всестороннее и гармонически развитая личность», которому Александр Бикбов уделяет достаточно много внимания в своей книге, по-разному прочитывается в партийных документах, в статьях по педагогике и в академических психологических исследованиях. Аналогично, достаточно разные оттенки смыслов приобретал термин «формирование личности», в зависимости от того, был ли он использован в тексте о коммунистическом воспитании или о развитии мышления младшего школьника. Следует отметить, что в работах многих авторов, принадлежащих к научным школам во Фрунзе, Тарту и Иваново, эта советская специфика присутствует минимально, и многие из этих текстов вполне конвенциональны с точки зрения общепринятых в мире академических требований.

[33] Например, во фрунзенском сборнике (Философско-психологические проблемы коммуникации. Фрунзе: Илим, 1971) есть статья М. Токоева и Э. Шукурова «О некоторых гипотетических формах коммуникации», в которой можно увидеть отсылки к продолжительной и, очевидно, популярной дискуссии, в которую включены книги и статьи как отечественных, так и западных авторов. Среди них такие интеллектуальные бестселлеры тех лет, как книга И. Шкловского «Вселенная, жизнь, разум» (М.: Изд-во АН СССР, 1962), «Возникновение жизни» Дж. Бернала (М.: Мир, 1969), сборник 1965 года «Межзвездная связь» и др. Одна из частых ссылок относится к «периферийному» советскому сборнику «Внеземные цивилизации» (Ереван: Изд-во АН Армянской ССР, 1965), — ссылки даются на текст А. Гладкого «О возможных языках для связи между различными цивилизациями». 

[34] Бадью А. Апостол Павел. Обоснование универсализма. М.: Московский философский фонд; СПб.: Университетская книга, 1999.

[35] Hardt M., Negri A. Commonwealth. The Belknap Press of Harvard University Press Cambridge, Massachusetts, 2009. P. viii.

[36] Нишанов В. Моделирование и понимание // Знание, понимание, действительность. Сборник научных трудов. Фрунзе: КГУ, 1986. С. 9-16; Бокошев Ж. Рациональность и понимание в научном познании // Там же. С. 23-37.

[37] Шукуров Э. Социальная обусловленность аппарата понимания // Знание, понимание, действительность. Сборник научных трудов. Фрунзе: КГУ, 1986. С. 18.

[38] Там же. С. 21.

[39] Там же. С. 20.

[40] Там же. С. 21-22.

[41] Вейнгольд Ю. О социальной воле и социальной коммуникации // Философскопсихологические проблемы коммуникации. Фрунзе: Илим, 1971. С. 53. Ниже эта цитата имеет следующее продолжение, которое уже напрямую указывает на роль коллективного начала в процессе коммуникации: «Понимая, что идеализм не чепуха, а «одностороннее преувеличенное развитие (раздувание) одной из черточек, сторон граней познания, в абсолют оторванной от материи», мы должны сказать, что и в понимании экзистенциалистов и персоналистов явления коммуникации имеют некоторый рациональный момент, учет которого желателен как для позитивного развития марксистско-ленинской теории социальной коммуникации, так и для научной критики понимания коммуникации как феномена, противостоящего марксистско-ленинскому пониманию коллектива».

[42] Авторское интервью с Ж. Бокошевым, 15 мая 2015 года. Названные имена: Арон Абрамович Брудный, интеллектуальный лидер фрунзенской школы и Эмиль Джапарович Шукуров (доктор биологических наук, профессор), один из его ближайших друзей и соратников, один из наиболее авторитетных членов сообщества старшего поколения. В описываемый период времени он занимал должность заместителя директора Института философии, а затем Института биологии АН Киргизской ССР. Его интервью и статьи из сборников также используются в данном тексте.

[43] Авторское интервью с Э. Шукуровым, 24 августа 2015.

[44] Там же.

[45] Hardt M., Negri A. Commonwealth. P. 379.

[46] Авторское интервью с Э. Шукуровым, 24 августа 2015.

[47] Хоролец М. Культурная среда и социальная активность // Духовная культура и социальный прогресс. Фрунзе, 1980. С. 61; Брудный А., Иванова В. Своеобразие понимания текста в конкретной аудитории // Принципы анализа художественного произведения в киргизской аудитории. Фрунзе, 1986. С. 13.

[48] Вейнгольд Ю. О социальной воле и социальной коммуникации. С. 57.

[49] Hardt M., Negri A. Commonwealth. P. 375.

[50] Там же.

[51] Там же.

[52] Вейнгольд Ю. О социальной воле и социальной коммуникации. С. 56.

[53] Имеется в виду ЦК КПСС.

[54] Авторское интервью с Э. Шукуровым, 24 августа 2015.

[55] Хардт и Негри используют термин «dispositive» Мишеля Фуко.

[56] Hardt M., Negri A. Commonwealth. P. 317-318.

[57] Брудный А. О смысловом анализе действительности // Активность субъекта и развитие знания. Сборник научных трудов. Фрунзе, 1988. С. 6. Следует отметить, что понятие «текста» является одним из центральных и очень иллюстративных концептов общего, с которыми работала школа Брудного.

[58] Хардт М., Негри А. Империя. М.: Праксис, 2004.

[59] Hardt M., Negri A. Commonwealth. P. 318.