Левая политика, феминизм и невидимый труд (автор: Георгий Мамедов)

 

Публикация из зина (самиздатовского журнала) Weird Sisters (Выпуск № 3: Невидимые женщины, невидимый труд).
 

CКАЧАТЬ ЗИН МОЖНО ЗДЕСЬ

 

Левая политика, феминизм и невидимый труд

 

Георгий Мамедов

 

Идея этого текста возникла из наблюдения за ожесточенными дискуссиями российских (и постсоветских) феминисток и левых в Фейсбуке (т.н. «фемсрачей»).

Консолидированную и предельно ясную позицию постсоветских левых консерваторов выразил «ведущий левый интеллектуал» Б. Кагарлицкий, написавший на своей странице в Фейсбуке, что деятельность и риторика феминисток не имеет отношения к реальным проблемам и нуждам 95% российских женщин, а борьба ЛГБТ за свои права – не более чем проблема ограниченной группы людей. Подобная позиция не только консервативная (и как таковая имплицитно мизогинная и гомофобная), но, в первую очередь, – интеллектуально ущербная и политически близорукая. Между тем, она свойственна не только последовательным левым консерваторам вроде Кагарлицкого. Ее более сдержанный и, соответственно, более распространенный вариант может звучать примерно так: «государственная гомофобия (или запрет абортов) – это попытка правящего класса отвлечь внимание народа от реальных проблем». Или так: «главная цель левой политики – освобождение рабочего класса, которое обеспечит устранение всех других форм эксплуатации и дискриминации». Возможно, большинство левых не являются сексистами и гомофобами и готовы солидаризироваться с феминистками и ЛГБТ-активистками в рамках конкретных кампаний, но ядром противоречия все же остается вопрос о том, что является самым главным и, соответственно, определяющим для левой политики – борьба рабочих против экономического угнетения или же борьба различных угнетенных групп (женщин, ЛГБТ, мигрантов) против самых различных форм угнетения? И как таковое это противоречие не является исключительно постсоветским.

Недавний британский фильм «Pride» (2014), основанный на реальных событиях, можно вспомнить в качестве яркой иллюстрации этого противоречия внутри левой политики с середины 1980-х. Группа лондонских геев и лесбиянок начинает кампанию по сбору средств в поддержку бастующих шахтеров Уэльса. Всеобщая национальная забастовка британских горняков, как известно, закончилась поражением забастовщиков и последующим уничтожением как профсоюзного движения шахтеров, так и добывающей промышленности в целом. Однако благодарные за проявленную солидарность шахтеры поддерживают ЛГБТ-движение и присоединяются к лондонскому прайду на следующий год. Организованная борьба рабочего класса сменяется подъемом социальных движений за гражданские права и против расовой, гендерной и сексуальной дискриминации. Эта трансформация содержания левой политики – от борьбы рабочего класса к политике идентичностей – есть важнейший противоречивый эффект неолиберального капитализма. Традиционным левым самосознанием эта трансформация переживается крайне болезненно. Даже такими авторами, как Джеймисон и Харви (если судить по текстам 1990-х), выдвижение на передний план левой политики вопросов гендерного равенства и борьбы за права ЛГБТ воспринимается как «деполитизация» и уступка неолиберальному давлению. На противоположном полюсе от Харви и Джеймисона оказывается Фуко.Некоторые исследователи обращают внимание на то, что в последние годы жизни французский философ с определенной симпатией относился к неолиберальным преобразованиям, которые только начинали набирать силу. Экономический либерализм казался Фуко гораздо более привлекательным в силу меньшей нормативности и авторитарности, нежели реальный социализм или даже кейнсианский капитализм с его государством социального благоденствия.

Нельзя сказать, чтобы не было попыток разрешить это противоречие за последние тридцать лет. Феминистская «теория пересечений», или интерсекциональность, разрабатываемая Кимберли Креншоу, бел хукс и др. и предлагающая исследовать пересечения различных форм угнетения, доминирования и дискриминации – безусловно, одна из таких попыток. Левая теория, в которой традиционное марксистское понимание пролетариата как исключительно рабочих, занятых производительным трудом, преодолевается в категориимножества, – включающей в себя не только наемных работников, но и мигрантов, домохозяек, занятых в сфере обслуживания, самозанятых, студентов, безработных, активисток и активистов социальных движений и протестов, – разрабатывается философами т.н. операистской традиции.

И все же в теоретическом и политическом аспектах кажется, что феминистское и левое движения существуют скорее параллельно. Я не хочу выступать в роли третейского судьи или повторять очевидности о необходимости диалога и взаимодействия. Моя позиция предельно ясная: левой теории и левой политике жизненно необходимо интегрировать в себя интеллектуальный и политический потенциал феминизма. В теории и практике самых различных феминизмов есть много того, что было бы полезным для левых, но я бы хотел остановиться на одном аспекте, который, однако, мне представляется крайне важным. Это анализ репродуктивного труда и труда вообще.

 

Перевод: проект Femics, первоисточник shalbro.tumblr.com

 

В марксистской теории и политике центральное место занимает продуктивный труд, т.е. труд, производящий стоимости, которыми можно обмениваться на рынке. Труд, который не производит стоимостей, а связан с воспроизводством рабочей силы – репродуктивный труд – с марксистской точки зрения революционного значения не имеет. Репродуктивный труд чаще всего выполняется женщинами, т.к. именно женщины ухаживают за детьми, готовят и содержат в чистоте жилище. Производительный труд в качестве матрицы труда определил и политики, связанные с репродуктивным трудом в XX в. Удивительным образом, но социалистические и капиталистические политики в отношении репродуктивного труда во многом совпадали. Главной мотивацией была необходимость включить женщин в продуктивный труд, сделать работницами. Большевики предполагали, что смогут полностью обобществить репродуктивный труд (это называлось «освободить женщину от кухонного рабства»), создав целую государственную индустрию фабрик-кухонь, общественных прачечных, бань и даже детских городков. Однако уже в 1930-х все подобные проекты были признаны «вредными, утопическими начинаниями». Государство не могло и не хотело брать на себя ответственность за воспроизводство рабочей силы. В конце 1950-х началась вторая волна обобществления репродуктивного труда. В это время действительно была создана государственная инфраструктура по обеспечению материнства и детства (те же детские сады, детское медицинское обслуживание), но о полном обобществлении репродуктивного труда речи уже не шло. На женщину ложилась двойная нагрузка – она должна была быть занята и в производительном, и в репродуктивном труде. Мужчинам такие требования не предъявлялись.

Капиталистическая политика в области репродуктивного труда была мотивирована так же, как и социалистическая, – женщины должны включиться в производительный труд. Однако способом освобождения женщин от домашней работы должна была стать маркетизация, т.е. превращение репродуктивного труда в коммерческие услуги, приобретаемые на рынке. Этот процесс начался в 1970-х годах. Освобождающий потенциал этой политики оказался крайне ограниченным и включает лишь женщин из среднего класса в наиболее развитых странах, т.е. тех, кто может позволить себе домашнюю работницу, няню и питание в ресторанах. Более того, рынок коммерческого репродуктивного труда, освобождая небольшое количество женщин, еще большее порабощает. Это низкооплачиваемый труд, которым в развитых странах чаще всего заняты социально незащищенные мигрантки из развивающихся стран.

 

Рисунок Самата Мамбетшаева

 

Для феминизма же в центре внимания всегда находился репродуктивный женский труд. То, как этот труд из частно-семейной сферы должен был быть переведен в общественную, не должно было зависеть от роли и значения производительного труда. Одной из основных задач для феминисток было – в принципе закрепить за репродуктивным трудом статус труда. Будучи неоплачиваемым и вторичным с точки зрения как производства общественных благ, так и революционного потенциала, он оказывался практически полностью исключенным из репрезентации в качестве труда. Уход за ребенком, стирка или уборка часто представляются не трудом, требующим времени, усилий, но также и определенных навыков и квалификаций, а проявлением природных наклонностей или исторически (традиционно) сложившегося «женского предназначения» («женщина – хранительница очага»). Если репродуктивный труд не обесценивается, что часто происходит, а наоборот, ему придается некоторое символическое значение, то опять-таки не в качестве труда, а в качестве некоей аффективной деятельности – заботы, проявления любви или самой женственности. Т.е. уход за ребенком или мужем – это не труд, а проявление женской любви и заботы, или форма самореализации женщины как человека. На уровне репрезентации это представление о репродуктивном труде как аффективном выражается в гипертрофированном значении материнства в культуре. Мать концентрирует в себе всю заботу, любовь и женственность.

Таким образом, женский репродуктивный труд может быть либо вообще выведен из сферы репрезентации как несущественный, низкоквалифицированный, осуществляемый по долженствованию, в силу природы или традиции. Например, если это труд невестки в семье мужа (в традиционных обществах) или работницы-мигрантки. Либо он может символически поощряться, но никогда в качестве труда, но в качестве аффективной деятельности – заботы, любви или реализации «женской сущности».

Если же мы обратим внимание на сегодняшнюю репрезентацию труда вообще, то окажется, что матрицей труда – как минимум в последние двадцать лет – является совсем не продуктивный труд (рабочего на заводе, шахтера или даже учителя или врача), а именно репродуктивный. Описанные выше две модели репрезентации – исключение из репрезентации или символическое представление, но не в качестве труда, – актуальны для разных видов труда вообще.

Труд промышленных рабочих, например, исключен из сферы репрезентации практически полностью. Современная потребительская культура не придает никакого значения тому, как производятся вещи, из чего они сделаны и как функционируют. Никто не знает, как устроен айфон, как работает интернет, какой инфраструктурой обеспечивается беспроводное соединение и т.п. Все эти вещи появляются вроде как из воздуха. То же касается сельскохозяйственного труда.

С другой стороны, в современной культуре имеет место активная репрезентация т.н. креативного труда. Образы дизайнеров, программистов, «стартаперов», напротив, довольно широко представлены в медиа и массовой культуре. Однако акцент в представлении этих профессий делается не на труде, а на образе жизни. Работа для настоящего, талантливого дизайнера или программиста – это не способ зарабатывания денег, а средство самовыражения и творческой самореализации. На уровне репрезентации креативный труд связывается с аффективной деятельностью (творческая самореализация, самовыражение). Особенно ярко сведение труда к аффективной деятельности выражено в случае т.н. дигитального труда или, как назвала его исследовательница Тициана Терранова, свободного/бесплатного труда (free labor). Это труд пользователей социальных сетей, блогеров, т.е. тех, кто производит контент в интернете (а производит его любой пользователь, нажавший кнопку «Нравится» в Facebook), но не получает за это никакой компенсации. Социальные сети получают свой доход от продажи своей аудитории рекламодателям, но аудитория социальных сетей производится самими же пользователями, которые одновременно являются и производителями контента. Эту конвергенцию производства и потребления, лежащую в основе когнитивного капитализма, описывал американский социолог-футуролог Тоффлер уже в 1970-е годы. Сами пользователи свою активность в социальных сетях в качестве труда, труда продуктивного, т.е. производящего прибавочную стоимость для владельцев социальных сетей, не опознают. В ответ на аргументированное доказательство обычно следует возражение: «но для меня же это удовольствие», «я получаю от этого гораздо больше», «меня ведь никто не заставляет». Такими же фразами женщины часто описывают свой репродуктивный труд-«заботу».

Репрезентация труда обнаруживает прямую связь с тем, как этот труд оплачивается и в каких условиях осуществляется. Труд мигранток-уборщиц, невестки в доме мужа, рабочих по сборке айфонов в Китае или работниц и рабочих швейных фабрик в Бангладеш, т.е. тот труд, который нам практически невидим, всегда низко оплачиваем, связан с рисками для жизни и здоровья. Активно же репрезентируемый труд матери или «просумпциария» — от англ. production (производство) и consumption (потребление) — социальной сети не оплачивается вовсе, т.к. в общественных представлениях это не труд, а деятельность, связанная с удовольствием, призванием и самореализацией, а потому не нуждающаяся в материальной компенсации. В абсолютных категориях этот труд эксплуатируется в гораздо большей степени, чем труд, который оплачивается хотя бы частично.

Эти трансформации в современном производстве, стирание границы между продуктивным и репродуктивным трудом получают отражение в левой теории, в концептуализации класса. Я уже упоминал об операистах, но схожим анализом, каждый по-своему, сегодня занимаются те же Фредерик Джеймисон и Дэвид Харви. И все же левая теория мало задействует потенциал и опыт феминистских теорий, занимающихся анализом репродуктивного труда. Очень часть феминистские теории не останавливаются на критике и описании статус-кво, а вырабатывают альтернативные видения и политики, связанные с организацией труда.

Формат короткой заметки не позволяет развернуть исчерпывающий обзор феминистских идей, которые могли бы быть интегрированы в левое политическое и теоретическое поле. Это задача для серьезного и продолжительного исследования. Остановимся только на одном примере. Это политика гендерной нейтральности, с общим описанием которой я знаком из текста Сандры Бем «К вопросу о гендерной нейтральности: распространение андроцентризма». Хотя этот текст написан на американских реалиях (США — одна из немногих стран, где до сих пор нет законодательно закрепленного оплачиваемого отпуска по уходу за ребенком), его эвристический потенциал актуален и для других контекстов.

Авторка утверждает, что институциональная структура труда не отвечает в равной степени специфическим интересам, потребностям и особенностям обоих полов. Так, в институциональной структуре труда не учитывается опыт беременности и ухода за ребенком. Для того чтобы привести институциональную организацию труда с соответствие с гендерным нейтралитетом, учитывающим интересы, опыт и потребности обоих полов, по мнению авторки необходимо, «чтобы дело выращивания и воспитания следующего поколения призналось бы делом столь же ценным, каким сейчас является производство какой-нибудь продукции, вносящее вклад в рост национального продукта». Это привело бы к коренным изменениям самого нашего представления то том, что является «трудом» и как этот труд должен быть организован:

Представьте, насколько иначе был бы устроен социальный мир, если бы вокруг не было мужчин (воспроизводство населения каким-либо образом продолжалось бы) и большинство рабочих, включая тех, кто работает на высших уровнях в правительстве и промышленности, определенный период своей взрослой жизни были бы беременны или заботились о детях. В этом случае вся система осуществления трудовой деятельности настолько очевидно нуждалась бы в приведении ее в соответствие с вынашиванием и рождением детей, что создание институтов, координирующих эти два аспекта жизни, стало бы само собой разумеющимся. Были бы оплачиваемые дни по уходу за больным ребенком, оплачиваемое время по уходу за маленькими детьми и соответствие, а не несоответствие, как сейчас, рабочего дня со временем пребывания детей в школе. Возможно, была бы другой вся организация рабочей жизни, когда нормой являлись бы не 40-часовые или более рабочие недели от начала трудовой деятельности до старости, а переход от рабочей недели меньшей, чем 40 часов, — в период, когда дети еще маленькие — к сорокачасовым и более рабочим неделям, когда дети вырастают.

Если оплачиваемые больничные и отпуск по уходу за ребенком – часть нашей социальной реальности (как минимум пока), то гибкость 40-часовой рабочей недели с учетом взросления детей – предложение, кажущиеся радикальным. Логика гендерного нейтралитета, требующая репрезентации опыта беременности и ухода за детьми в институциональной структуре труда, рассматриваемая Бем, может быть экстраполирована и на другие опыты и деятельность, не воспринимаемые в качестве продуктивных, а значит требующих определенной компенсации. Как можно было бы в институциональной структуре труда закрепить компенсацию эмоциональной вовлеченности работника или активности, связанной с коммуникацией в социальных сетях? Это вопросы для дальнейшего исследования, а приведенный пример радикальной феминистской политики гендерного нейтралитета — ориентир, задающий для этих исследований направление.