Кухня и освобождение от нее: домашняя работница в советской прессе 70-х гг. (авторка: Оксана Шаталова)

 

Публикация из зина (самиздатовского журнала) Weird Sisters (Выпуск № 2: Женщина должна).
CКАЧАТЬ ЗИН МОЖНО ЗДЕСЬ

 

Кухня и освобождение от нее: домашняя работница в советской прессе 70-х гг.

 

Оксана Шаталова

 

Сегодня на фоне консервативного поворота и демонтажа «социалки» мы часто обращаемся к советскому опыту как примеру иной – по сравнению с нынешней – гендерной политики. Какое место занимает советское «освобождение женщин» по отношению к текущему «ренессансу патриархата», находимся ли мы на стадии «регресса», – эти и подобные вопросы наделяют ретроспективные экскурсы насущным смыслом.

Задача этого обзора печати 70-х гг. – проследить, каким образом советская пресса конструировала образ женщины-работницы репродуктивного (1) труда. Материалом исследования послужили: архив журнала «Работница» за 1971, 1975, 1978, 1980 гг.; «Советский Красный Крест» за 1975, 1976, 1979, 1980 гг., т.е. пресса брежневского «периода развитого социализма», – именуемого сегодня в зависимости от позиции оценщика либо «застоем», либо «стабильностью». Обыденным сознанием этот период обычно расценивается как эталонное «спокойное» советское прошлое.

(1) Под «репродуктивным» понимается труд не производящий, но воспроизводящий, труд по жизнеобеспечению, поддержанию условий жизни: приготовление пищи, уборка, стирка и др. См. Словарь гендерных терминов.

 

Дискуссионное десятилетие

 

Начнем с «истоков», а именно, с первых послереволюционных лет (1917-1930). Именно это десятилетие надолго определило накал и градус, как тогда говорили, «женского вопроса». Продукт этого периода – лозунг «Освободим женщину от кухонного рабства» — стал ритуальной формулой и этическим требованием на протяжении всей советской истории. Так или иначе, но на него ориентировались.

Итак. В первые годы после революции (1917-1920) большевики приняли ряд законов, вошедших в историю феминизма: уравняли женщин в юридических правах с мужчинами, отменили церковный брак, облегчили развод, легализовали аборты и т.д. Была декриминализирована гомосексуальность ввиду отмены уголовного кодекса Российской империи. В то время феминистский лозунг «личное есть политическое» прозвучал бы очень уместно. Проблематизировались и ставились под сомнение все без исключения «интимные» области жизни: семья и брак, сексуальность, семейное воспитание детей. Это десятилетие можно расценить как «дискуссионное» и «не определившееся», – анархическое относительно политик в области гендера и сексуальности: период «радикального переустройства института семьи и сексуальной революции в России» (Рабжаева М. Историко-социальный анализ практик семейной политики в России XX века).

 

Плакат 1931 г. Художник Г. Шегаль

 

Риторика «освобождения женщин» вращалась тогда вокруг проблемы «быта»: считалось, что старый альковно-кухонный быт должен быть разрушен, как Карфаген. Женщина будет «освобождена от кухонного рабства», поскольку всю нагрузку возьмет на себя социалистическое государство. Новый быт будет коллективистским, обобществленным, централизованным.

В целом консенсус по вопросу быта совпадал с пассажами из популярной среди марксистов книги А. Бебеля «Женщина и социализм», опубликованной еще в 1879 году. В главе «Коммунистическая кухня» Бебель постулировал, что приготовление пищи должно быть основано на научных принципах, а не на кустарном наитии домохозяек. Частная семейная кухня с ее малой производительностью труда и нерациональной тратой времени – такой же пережиток, как и ремесленный станок. Пережиток будет устранен, освободив при этом «бесчисленное количество женщин». Произойдет автоматизация кухонного труда. Благодаря широкому внедрению электричества распространится машинное производство пищи, – каждая из машин будет специализироваться на отдельной операции, – чистке картофеля, набивке колбасы, рубке мяса, резании хлеба и др. Машины будут управляться небольшим числом операторов и производить еду в промышленных масштабах.

Попытки создать материальные предпосылки нового жизнеустройства стали предприниматься почти сразу после революции. В Москве и других городах строились дома-коммуны специально для коллективистской жизни, – в них отсутствовали частные кухни и наличествовали общественные столовые. Правда, строительство подобных объектов шло скромно, однако идеи, замыслы, фантазии принимали глобальные масштабы. В конце 20-х – начале 30-х появилась целая лавина футуристических проектов, – причем авторами их были не уличные мечтатели, а чиновники Госплана. Проектировщики новых социалистических городов уделяли огромное внимание проблеме быта (См.: Хазанова В. Дискуссия о социалистическом расселении. В кн.: Советская архитектура первой пятилетки. Проблемы города будущего. М.: Наука, 1980). Кухня из социалистического жилища изгонялась. Приготовление пищи замышлялось в согласии с идеями Бебеля, – на пищевых комбинатах, производящих готовые обеды, развозившиеся затем в термосах по столовым (Сабсович Л. Социалистические города. М.: Московский рабочий, 1930. С. 59, 63). Стирка, чистка, уборка механизировались и ставились на поток. Вот так, например, предлагалось производить уборку в социалистическом поселении, состоящем из индивидуальных домиков: «Уборка комнаты… производится специальным персоналом. Объезжая на автомобиле ячейку за ячейкой, соответствующими орудиями уборки производят очистку комнаты, забирают грязное белье, приносят стиранное, починенное и пр. Кроме того, санитарный инспектор дороги или участка проверяет санитарно-гигиеническое состояние ячеек» (Барщ М., Владимиров В., Охитович М., Соколов Н. Магнитогорье. Современная архитектура. 1930. № 1-2. С. 50).

Фестиваль подобных идей (повторю, что это были всерьез обсуждавшиеся проекты Госплана) длился в СССР до мая 1930 года, – а именно, до выхода постановления ЦК ВКП(б) «О работе по перестройке быта». Обиженным тоном в постановлении осуждались «проекты перепланирования существующих городов и постройки новых исключительно за счет государства, с немедленным и полным обобществлением всех сторон жизни трудящихся…». И далее: «Проведение этих вредных, утопических начинаний, не учитывающих материальных ресурсов страны и степени подготовленности населения, привело бы к громадной растрате средств…» (Постановление ЦК ВКП(б) о работе по перестройке быта. Современная архитектура. 1930. № 1-2. С. 3).

Ситуация начала «холодеть». Очередной период советской истории экспертки определяют как «период введения репрессивного законодательства в отношении семьи, сексуальности…» (Рабжаева М. Историко-социальный анализ практик семейной политики в России XX века). С 1930 г. аборты становятся платными, в 1936 году запрещаются (вплоть до 1955 года). В Уголовном кодексе всех союзных республик в 1934 году появляется статья «за мужеложство». В 1938 году сокращается декретный отпуск. С 1941 года вводится налог на бездетность. В 1944 году ужесточается процедура развода, и так далее.

Исследовательницы выделяют и третий этап – смягчения семейной политики после 1953 года, но думаю, что третий этап не соответствует по значимости двум первым. Данная нюансировка нивелирует тот факт, что, за исключением «дискуссионного» десятилетия, советская гендерная политика оставалась дискриминационной.

 

Эмансипация как подарок

 

Панорамно обозревая советскую историю, можно счесть, что «женский вопрос» в СССР был решен успешно. Во-первых, женщины получили государственную поддержку в форме институтов охраны материнства и детства – в частности, сети доступного дошкольного образования и системы выплаты пособий. Советская пресса не уставала заявлять об этих достижениях:

…в общих затратах на содержание ребенка в яслях или садах плата родителей составляет лишь пятую часть, а четыре пятых покрываются за счет общественных фондов… За счет общественных фондов потребления все работающие женщины в СССР получают дополнительный полностью оплачиваемый отпуск общей продолжительностью 112 дней по беременности и родам. Государство целиком берет на себя также заботу о медицинском обслуживании матерей и новорожденных… Из общественных фондов выплачиваются пособия на предметы ухода за новорожденным, на его питание… (Смирнов А. На благо каждого гражданина. Советский Красный Крест. 1979. № 4. С. 7.)

Во-вторых, женщины обрели право на образование и участие в общественном производстве, – еще один маркер эмансипации:

Женщины составляют в нашей стране 51 процент рабочих и служащих и 52 процента колхозников. Из каждых десяти дипломированных специалистов народного хозяйства (т.е. окончивших вузы и техникумы) шестеро – женщины… Подавляющее большинство учителей, врачей и средних медицинских работников – женщины. Скажем, кстати, что в мире капитализма женщин среди врачей почти нет. (Переведенцев В. Женщина на работе и дома. Советский Красный Крест. 1975. № 12. С. 23.)

Однако если мы вспомним условие эмансипации по Ленину – а это участие женщин в «управлении общественными предприятиями и в управлении государством» (Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 40. С. 158), – то такой критерий повода для торжественных рапортов не предоставит. В советских «эшелонах власти» женщин было ровно столько, чтобы хватило для украшения обложек журналов, рапортующих об «окончательном освобождении». То есть единицы: «В общем составе населения в 1966-1967 годах было 45,8% мужчин и 54,2% женщин; в составе партии — 79,1% мужчин и 20,9% женщин; в составе Центрального Комитета партии — 97,2% мужчин и 2,8% женщин; в Политбюро и секретариате 100% мужчин. Ничтожно малое количество женщин находилось на руководящих постах в районных, городских, областных комитетах партии, направлявших текущую жизнь страны. Это значит, что те структуры власти, которые реально разрабатывали внутреннюю и внешнюю политику, были закрыты для женщин…» (Айвазова С. Советский вариант «государственного феминизма». В кн.: Гендерное равенство в контексте прав человека. М., 2001.).

Женщины в СССР не были допущены к процессам принятия решений. Речь идет не столько о «стеклянном потолке» и гендерном дисбалансе в ЦК, сколько о советской вертикальной системе управления как таковой – в том числе управления «женским вопросом». Такую гендерную политику С. Айвазова называет «государственным феминизмом»: «…независимые женские объединения были запрещены. Дело отстаивания женских интересов советская власть взяла на себя. Так возникло совершенно новое явление«государственный феминизм», или специальная политика государства в отношении женщин, в рамках которой отныне осуществлялась «эмансипация» советских гражданок… Советские женские организации не ставили вопросов о гендерном равенстве. Они пропагандировали партийные решения, в которых говорилось о необходимости «улучшения положения женщин»».

Показателен здесь комментарий Кагановича в связи с закрытием в 1930 году Женотдела (отдела по работе среди женщин при ЦК и при местных комитетах РКП(б)): «…сейчас большинство женщин уже освобождены, и поэтому необходимости в специальном органе больше нет, так как эту работу возьмет на себя партия» (Стайтс Р. Женское освободительное движение в России. Феминизм, нигилизм и большевизм 1860-1930. РОССПЭН. М., 2004).

 

«Зав. женотделом Киргизского обкома РКП(б) тов. Иванова среди активисток-киргизок», г. Пишпек (1924 г.). Фото из «Работницы» (1987).

 

Иными словами, женщины были отчуждены от собственной эмансипации. На мой взгляд, такую социальную конфигурацию можно довольно точно описать при помощи понятийной пары «общественное (public) / общее (common)», предложенной социальным географом Дэвидом Харви в недавно вышедшей книге «Восставшие города: от права на город до городской революции» (David Harvey. REBEL CITIES. From the Right to the City to the Urban Revolution. London, New York: Verso, 2012. С. 72-73). Согласно Харви, общественное – это такие бесплатные или доступные блага (институты здравоохранения и образования, улицы, площади и публичные парки), которые государство предоставляет населению в качестве отправления своего «социального долга». Эти блага находятся под ответственностью, в ведении и распоряжении государства; население лишь использует их. Субъект может быть отчужден/а от общественного достояния, может «не ощущать его своим», может вовсе им не интересоваться. Но если он/а предъявляет на него свои права – права распоряжаться и развивать это достояние в соответствии со своими интересами, то общественноестановится общим. Харви приводит пример площадей Синтагма в Афинах и Тахрир в Каире. Площади, общественные пространства, сделались общими в результате политических действий горожан по их обживанию и присвоению. Иными словами, общественное есть общее в потенции. Процесс присвоения общественного и становления-общим Харви называет приобщением (commoning): члены общества волевым жестом принимают общее под свою ответственность и контроль, творя одновременно себя как политическую силу. Т.е. «общее» отличается от «общественного» не в правовом смысле, а в смысле социально-политическом; понятие «приобщение» же описывает установление вектора отношений субъекта с общим, – иными словами, описывает процесс политизации.

В случае с инфраструктурой женской эмансипации в СССР очевидно, что «приобщения» не произошло. В отсутствие низового активизма и независимых общественных движений «освобождающие» права и гарантии не были сознательно запрошены женщинами, не были отформатированы в соответствии с их интересами, но просто директивно спускались сверху – женщины пассивно одаривались благами, как это обычно и происходит в патриархальном обществе. Единственным активистом и гендерным экспертом было государство. Именно его интересам служила инфраструктура эмансипации (См.: Здравомыслова Е. Перестройка и феминизм), хотя эффектом проекта и явилось расширение форм опыта и идентичности для многих женщин.

Советский опыт может послужить уроком нынешним левым ортодоксам, и по сей день видящим необходимый-и-достаточный способ борьбы с патриархатом в создании соответствующей инфраструктуры – и в надежде на автономную силу материальных предпосылок (как Бебель видел ключевую предпосылку для создания общественных кухонь в электричестве). В этом левые совпадают с правыми, которые видят эмансипирующий потенциал в развитии рынка, в модернизации, в техническом прогрессе: «постиндустриальное» общество должно коммодифицировать домашний труд, перевести его из приватной сферы в область товаров и услуг, что принесет женщине долгожданное «освобождение» (См.: Мамедов Г. Анализ представлений о социально-классовой структуре постсоветского Кыргызстана: «средний» и «креативный» классы // Вернуть будущее. Альманах Штаба № 1 / Сост. и ред. Г. Мамедов, О. Шаталова. Бишкек, 2014. С. 205). И левые, и правые, таким образом, представляют эмансипацию женщин как автоматический «побочный эффект» экономических трансформаций, а феминистское движение – как избыточное («буржуазная забава») или «преждевременное». Такое линейно-буквалистское понимание конфигурации «базиса и надстройки» обесценивает важность политизации и сознательного участия. Советский опыт показывает, что ни «сама по себе» система социальных гарантий, ни вовлечение женщин в производство – вне участия женщин в процессе собственной эмансипации и самоадвокации – не отменяет автоматически старый гендерный порядок, но лишь адаптирует его. В СССР произошло перераспределение и оптимизация рабочей силы: женщины стали использоваться на производстве как ресурс продуктивного труда и дома как ресурс репродуктивного труда. Плюс – как ресурс производства рабочей силы для производства. Е. Здравомыслова определяет эту конфигурацию как «государственный патриархат», уточняя иной аспект – а именно, патриархатное гендерное нормирование. Рамки женской субъектности жестко программировались: гетеросексуальность, замужество, материнство, репродуктивный труд («хорошая хозяйка»). Иные формы общественного поведения получали маргинальный статус и стигму. В настоящей статье я рассмотрю только одну ипостась советской женственности – «хорошая хозяйка», – отраженную в «зеркале-экране» печатной прессы.

 

Кухня: пути освобождения

 

Вспомним классическую фразу Энгельса из «Происхождения семьи, частной собственности и государства»: «…первой предпосылкой освобождения женщины является возвращение всего женского пола к общественному производству, что, в свою очередь, требует, чтобы индивидуальная семья перестала быть хозяйственной единицей общества».

Если первая часть фразы в СССР с оговорками «сбылась», то вторая автоматически записывает Энгельса в ряды злостных антисоветчиков. И не только Энгельса – в 1924 году лозунг «Революция бессильна, пока существуют понятия семьи и семейные отношения» провозгласил Коминтерн (Цит. по: Бовуар С. Второй пол. М.: Прогресс; СПб.: Алетейя, 1997). Тем не менее, начиная с 30-х гг. гендерно-сегрегированная семья с «природными различиями полов» стала утверждаться в СССР как вечная и безальтернативная, – а такая семья есть форма натурализации домашнего труда женщин. Образ семьи настолько пронизан флюидами «естественности», что труд по жизнеобеспечению семьи не считается в полной мере «трудом», не распознаваем как «труд», т.е. сознательная деятельность по преобразованию природы. Занятие домашними делами – это не работа, а как бы инстинктивное отправление женского организма («любовь и желание заботиться»).

Теперь собственно о кухне. Традиционное семейное разделение труда подразумевает соответственную пространственную ситуацию, и проектировщики социалистического быта 20-х гг. понимали это очень хорошо: «Структура жилища (например, деление жилищ на комнаты) вытекает в свою очередь из факта разделения труда внутри жилища» (Охитович М. Социалистический способ расселения и социалистический тип жилья (1929)). Эта логика и вела архитекторов 20-х гг. к уничтожению кухни как изолированного пространства. Жилье без кухни – проблематизация гендерного разделения труда, поэтому феминистки сейчас проектируют «открытые кухни», убирая перегородки между комнатами («кухня, поощряющая коллективное кухарство, а также позволяющая объединять процессы приготовления и общения, надзора за детьми и креативного мышления, которому способствует свет и открытое пространство» — Парфан Н. Семиотика кухни).

Еще в постановлении 1930 года «О работе по перестройке быта» власть возмутилась поползновением авангардистов возложить на государство ту нагрузку, которую «испокон веков» несет женщина. Кухню «вернули» в советские жилища. Это, как и устранение оной, есть акт социальной инженерии: отсутствие кухни навязывает один вариант поведения, наличие – другой. Кухня – пространство со специальной функцией, за которое «отвечает» специальная категория человека со специальными анатомическими признаками – женщина.

Однако обещание «освободить женщину от кухонного рабства» по-прежнему отягощало совесть советского государства и продолжало заявляться как цель – но на этот раз в строгих рамках гендерно-сегрегированной семьи (основное отличие от 20-х). Прокламировалось сразу несколько путей освобождения, которые можно проследить в прессе 70-х. Первый путь – старая идея «обобществления быта», а именно развитие сети общепита и учреждений бытовых услуг. Рапорты о достижениях в этой сфере звучали бодро:

В последние годы широко распространилось выражение о второй, «домашней» смене работающей женщины. Сократить эту «вторую» смену, всемерно облегчить домашние заботы – задача очень серьезная и важная. И для успешного ее решения делается в столице немало – ежегодно открываются десятки новых столовых, кафе, домовых кухонь, магазинов «Кулинария», новых прачечных, химчисток, мастерских по ремонту обуви, бытовых приборов. (Григорьева Г. На работе и дома. Интервью с секретарем Московского городского совета профессиональных союзов, председателем комиссии по работе среди женщин Л. Ю. Туровой. Работница. 1975. № 3. С. 24.)

В первой половине 70-х сотрудницы журнала «Работница» периодически устраивали рейды в города СССР с целью мониторинга сферы бытовых услуг. Но практически во всех отчетах оптимистические пассажи:

На наших глазах растет и совершенствуется сфера общественного быта. К 1970 году объем услуг возрос по сравнению с 1960 годом более чем в 4 раза, а в этой пятилетке – еще удвоится. Служба быта за девятую пятилетку превратилась в крупную механизированную отрасль народного хозяйства. Уже в ближайшие годы она сможет высвободить каждой семье 7-10 часов в неделю… (Александрова Т., Костыгова Т., Минасьян С. Умеем ли мы отдыхать? Работница. 1975. № 1. С. 7.)

перемежались оговорками в духе «не всё в порядке на местах»:

Ни одна из опрошенных работниц не отдает белье в прачечную. Все стирали дома – напомним, что в среднем это занятие отняло у них по два часа. Причина простая: прачечные в Орле стирают неважно, белье подолгу задерживают, к тому же мало приемных пунктов, пока доедешь с узлом – быстрее постирать самой… Ни одна из опрошенных нами работниц не обедала с семьей в кафе или ресторане. Не принято это в Орле. Не существует в «Общепите» такого понятия – «семейный обед», не придумывают специальные воскресные меню, пригодные для детей. (Александрова Т., Костыгова Т., Минасьян С. Умеем ли мы отдыхать? Работница. 1975. № 1. С. 7.)

Подобная риторика кочевала из публикации в публикацию, свидетельствуя о том, что, несмотря на обилие служб быта, снижения домашней нагрузки не происходит.

Второй путь виделся в усовершенствовании бытовых приборов для частного семейного хозяйства. Здесь социалистическая эмансипация полностью совпадала с капиталистической: и советским работницам-хозяйкам, и американским домохозяйкам предлагалось утешиться в объятьях пылесоса: см. книгу Бетти Фридан «Загадка женственности», посвященную домохозяйкам, запертым в доме с бытовой техникой, – патриархатный консенсус предполагал, что в окружении умных машин, нажимая на кнопки и двигая рычаги, женщины вообразят себя инженерками и обретут особый вкус к домашней рутине. Таким образом, «электричество», вопреки Бебелю, не подрывало, а, напротив, укрепляло частный быт, придавая ему модный футуристический образ.

 

Из "Работницы" 70-х

 

Третий путь облегчения домашнего труда – применение к нему принципов НОТ («научной организации труда» – популярная советская идея оптимизации производственного процесса).

 

Из журнала "Советский Красный Крест" (1975)

 

Женщина должна стать новаторкой и рационализаторкой не только на производстве, но и дома:

По сложившейся традиции «рабочее место» на кухне принадлежит женщине. Здесь она и проводит большую часть домашнего времени… Как это ни странно звучит, и на кухне может быть свой НОТ. Во-первых, все должно быть под рукой, все подручные средства домашней хозяйки – винтовой нож, чтобы не открывать консервную банку чем попало, нож для чистки рыбы, картофеля, дуршлаг, сковородник, «прихватки»… А как у вас развешаны на кухне полки? У некоторых хозяек так высоко – на цыпочках не дотянешься… (Мардаровская Е. Дела кухонные. Советский Красный Крест. 1975. № 9. С. 5.)

Судя по динамике публикаций, идея НОТ приобрела популярность позже активной пропаганды «обобществления быта», – когда стало очевидно, что столовые и прачечные не меняют положения домашней работницы. Относительно поздно, в 1980 году, в журнале «Работница» появилась специальная рубрика «НОТ в доме», призванная помочь хозяйкам разумно организовать быт:

Опытная хозяйка знает, какая именно тряпка подойдет для стирания пыли, а какой лучше мыть окно или пол. Ей не придет в голову сначала обмести пыль со стен, а потом снимать для стирки шторы. Очень ценно умение добиться нужного с наименьшей затратой времени и сил. Скажем, если при стирке вы ставите тазик на дно ванны, сгибаясь в три погибели, вы не только хуже выстираете белье, но после этого будете долго ходить с ноющей поясницей. (Витальева А. Ум – хорошо, а два – лучше. НОТ в доме. Работница. 1980. № 3. С. 30.)

Т.е. идея научных принципов быта, также восходящая к Бебелю, была фактически сведена к мизерабельной пародии. Едва ли советы, публиковавшиеся в этой рубрике, «научно организовывали» домашний труд, – скорее, они, призывали к бытовой смекалке в условиях дефицита потребительских товаров:

Выкройку, которую часто используют, лучше сделать не из бумаги, а из клеенки, тогда она будет жить дольше. (НОТ в доме. Работница. 1980. № 5. С. 28.)

 

 

Модерново звучащая аббревиатура НОТ являлась эвфемизмом, прикрывающим тот факт, что и спустя 60 лет существования СССР «кухонное рабство» не было преодолено. Согласно статистическим данным 1978 года, продолжительность домашнего труда замужних бездетных работающих женщин составляла 25 часов 50 минут в неделю, мужчин с аналогичным положением – 8 с половиной часов в неделю (т.е. в 3 раза меньше). Матери несовершеннолетних детей, помимо основной работы, трудились дома 35 часов 45 минут в неделю (т.е. более пяти часов в день), отцы – 13 часов 25 минут в неделю (Переведенцев В. Браки. Разводы. Дети. Советский Красный Крест. 1980. № 9. С. 28).

В положении молодой женщины сейчас создался своего рода треугольник. Условия научно-технической революции требуют продолжительного общего и профессионального образования. Общество заинтересовано в возможно более полном использовании женщин в производстве. Демографическая ситуация требует повышения рождаемости. Эти три аспекта существенно конкурируют между собой. (Переведенцев В. Браки. Разводы. Дети. Советский Красный Крест. 1980. № 9. С. 29.)

Чтобы согласовать между собой эти «три аспекта», предлагался, наконец, четвертый путь освобождения – разделение домашнего труда с мужьями. Эту идею в журнале «Советский Красный Крест» продвигал демограф В. Переведенцев. В 1975 году он писал:

Если поделить домашний труд примерно пополам, то нынешней громадной перегрузки работающей женщины-матери уже не будет. Но сделать это можно только с ведома, согласия и по доброй воле самих мужей. Никто тут не может дать указания сверху: мужчины, дескать, обязаны столько-то времени заниматься вот такими домашними делами. Мужчины сами должны понять, что их помощь необходима не только жене лично, но им самим и всей семье… (Переведенцев В. Женщина на работе и дома. Советский Красный Крест. 1975. № 12. С. 24.)

Спустя пять лет автор продолжал сетовать на статус-кво:

…многие мужья… отнюдь не склонны заниматься домашними делами, которые по традиции продолжают считать «бабьими»… (Переведенцев В. Браки. Разводы. Дети. Советский Красный Крест. 1980. № 9. С. 29.)

Поняв, что одной надежды на волонтерство мужчин недостаточно, Переведенцев предлагал проводить широкие разъяснительные кампании:

Эти меры должны прежде всего предусматривать изменение у некоторых представителей нашего общества традиционного взгляда на женщину как на основную рабочую силу в доме. Способствовать этому будет широкое обсуждение данного вопроса в печати, прежде всего молодежной, организация специальных лекций и бесед для молодых в Домах культуры, клубах и т.д. К такой работе должны быть привлечены также и врачи, пропагандисты медицинских знаний. Кому как не им следует доходчиво объяснять молодым, что двойная нагрузка на женщину, которой не помогают дома, мешает ей успешно сочетать обязанности гражданина, работницы, матери и жены. (Переведенцев В. Браки. Разводы. Дети. Советский Красный Крест. 1980. № 9. С. 29.)

Переведенцев ратовал не за дефеминизацию репродуктивного труда, но за его «облегчение», т.е. сокращение при сохранении патриархатных конвенций. Мужчины должны «помогать» женам, но саму ответственность женщины за домашнюю сферу Переведенцев не оспаривал, – равно как и не ставил под сомнение, а, напротив, прокламировал обязательное материнство. Однако на фоне других авторов он выглядит почти феминистом. Другие публицисты озвучивали ровно те взгляды, которые Переведенцев называл «традиционными». Журналы изобилуют сочинениями психологов, укрепляющими бытовой сексизм авторитетом науки. Воспроизводится патриархатная азбука: описывается мужская активность против женской пассивности, мужская инновативность против женской «склонности к традициям», мужская «очерченная структура личности» против женской «способности приспособиться к любому характеру», «мягкость и слабость как главное достоинство женщины» и так далее (Алексейчик А. Секреты характера. Советский Красный Крест. 1975. № 1. С. 16-17. Алексейчик А. Секреты характера. Советский Красный Крест. 1975. № 2. С. 18-19). «Хорошая хозяйка» утверждается как сама собой разумеющаяся ипостась советской жены, – поскольку работа по дому понимается практически как поведенческий признак женщины: птице свойственно строить гнезда, пчеле – сооружать соты, женщине – готовить еду и мыть посуду. И никакое «равноправие» (сфера культуры) не в силах противостоять природным инстинктам:

Равенство равенством, но у нее тоже есть специфические семейные обязанности, и надо девушку к ним готовить… В конце концов, альтруизм заложен в женщине самой природой. (Соловьев И. О мужском и женском достоинстве. Советский Красный Крест. 1976. № 5. С. 17.)

И в условиях полного равноправия с мужчиной женщина остается воспитательницей, блюстительницей порядка, хозяйкой в доме. (Блинов Г. Агония женственности. Советский Красный Крест. 1978. № 6. С. 17.)

Перераспределять труд в семье бессмысленно и безнравственно, ибо чревато распадами семей. Такие сигналы поступали не только со стороны науки, но и со стороны экзистенциальных откровений самих женщин. Например, в одном из номеров «Советского Красного Креста» было опубликовано письмо покинутой мужем читательницы:

Память высвечивает один эпизод – вроде бы заурядный и ничего не значащий.
- Пришей мне пуговицу.
- Сам пришей. Я учу английский.
Вот он – семейный очаг. Муж действительно мог ее пришить сам, но, может, именно в те минуты он нуждался в теплом участии жены, хотел почувствовать заботу о себе, а вместо этого на него пролился холодный душ отчуждения, который тушил и его тепло, его желание ощутить на себе ласковое внимание женщины, в какой-то из вечеров окунуться лицом в ее ладони и испытать сладкую теплоту существования вдвоем…
…И хочу подчеркнуть – равноправие не предлог к тому, чтобы женщина вела себя в доме как разбушевавшийся начальник… (Ф. Л. Что я скажу своему ребенку? Письмо одинокой матери. Советский Красный Крест. 1976. № 7. С. 18.)

Таким образом, хотя в идеологической сфере и звучали призывы к мужчинам взять на себя половину домашней работы, они не могли изменить ситуацию, поскольку вступали в противоречие с постоянно воспроизводящейся маскулинной гегемонией – социальной, политической, экономической. Разделить с женщиной репродуктивный труд – значит добровольно отказаться от властных привилегий андроцентричного общества, которые непрестанно утверждаются властными дискурсами. Т.е. ситуация была парадоксальна, – как и парадоксальна сама постановка задачи «освобождения женщины от кухонного рабства». В ситуации гендерной сегрегации и натурализации семьи эта задача не имеет решения. Невозможно освободиться от рабства при сохранении рабства, т.е. зависимой социальной роли женщин. Неоплачиваемый репродуктивный труд – своего рода принудительная работа, или, по выражению радикальных феминисток, «налог» (См.: Reproductive Labour Tax) в форме трудовой повинности, обозначающий и обуславливающий подчиненное положение женщин. В такой ситуации при любых технических новшествах может измениться лишь форма «налога», но его величина, т.е. наличие эксплуатации/отчуждения, останется неизменной.

 

Кухня: приключения Лука и Кабачка

 

В СССР невидимый репродуктивный труд – в силу неуспешности борьбы за его сокращение – приобрел дополнительную степень невидимости. Неэффективность перечисленных путей освобождения привела к активации «пятого пути», – а именно, вытеснению и сокрытию этого неуспеха. С одной стороны, двойная нагрузка женщин (работа на производстве + «вторая домашняя смена»), воспевалась и преподносилась как достоинство и обогащение жизни:

Мы привыкли к тому, что наши женщины всюду поспевают. Это уже вроде бы норма: ты и отличная производственница, и примерная мать, и прекрасная хозяйка… Многогранная жизнь, полная самых разных земных, осязаемых интересов. (Хорицкая Ю. Служу науке. Работница. 1975. № 9. С. 22.)

С другой стороны, одна грань этой многогранной жизни, а именно «первая смена», «настоящая работа», получала огромное преимущество в сфере репрезентаций. Факт существования «второй смены» забалтывался многочисленными рапортами об успехах женщин на производстве.

Содержание журнала «Работница» 70-х здесь особенно показательно. На обложке и в журнале размещалось огромное количество фотографий участниц трудового процесса; публикации о трудовых достижениях открывали номер и преобладали в нем.

 

В коллаже использованы фотографии из "Работницы" 70-х

 

Материалы же, посвященные частной жизни и домашнему хозяйству, рецепты и советы вытеснялись на последние страницы, при этом не сопровождаясь фотографиями. Кадры женщин у плиты или со шваброй в руках никогда не появлялись в этих журналах. Домашняя работа, вроде бы признанная достойной «гранью земных интересов», тем не менее, не предъявляла образов, т.е. скрывалась от взгляда. Единственная фотография из всех просмотренных выпусков – стилизованная русская красавица с подносом, иллюстрирующая рецепты «Русской кухни», т.е. не «советская женщина», а сказочный персонаж.

 

 

«Сказочный стиль» вообще превалировал при оформлении материалов, посвященных кухне. Чаще всего такие материалы сопровождались мелкими, как оговорки, рисунками живых овощей – коллег Чипполино и Сеньора Помидора. Языком графики рассказывались веселые истории из жизни еды, которая сама себя производит. Эти а-ля иллюстрации из детских книжек повторялись из номера в номер и представляли мир кухни как инфантильный и задорный – слегка непристойный ввиду несерьезности – мир удовольствия, шуток, необязательной детской игры, вымысла. При сравнении пляшущей моркови с гордыми лицами депутаток с первых страниц контраст бил в лицо. Сразу становилось понятно, какой мир настоящий, а какого просто не существует.

Таким образом, советский патриархат предъявлял «демонстративный», «фасадный», или «репрезентативный» тип эмансипации женщин. Власть настолько часто и обсессивно рапортовала об «окончательном освобождении», что по одной этой частотности можно в этом освобождении усомниться.

 

Кухня: как полюбить нелюбимую работу

 

Описанная дискурсивная ситуация сохранилась до распада СССР и стала благодатной почвой постсоветской реакции, которую принято определять как «патриархатный ренессанс» – ввиду усиления императива «возвращения женщины в семью» и устранения императива обязательного трудоустройства. Примечательно, что устранение последнего во время слома режима (перестройки) определялось как «освобождение»: «Именно в период перестройки Генеральный секретарь ЦК КПСС Михаил Горбачев выдвинул программу облегчения женской двойной нагрузки путем возвращения женщин к естественному предназначению, возвращению в лоно семьи (тоже своего рода эмансипация!), а чуть позднее министр труда Г. Меликьян высказывал сомнения в необходимости занятости женщин до тех пор, пока всем мужчинам не будет гарантирована работа… Анализируя культурные тенденции, обнаженные Перестройкой, Татьяна Клименкова пишет: “Это смешно, но до сих пор проходит незамеченным, что в манифестах многочисленных новых политических партий рядом с требованием предоставить личности право свободно развивать свои возможности, часто буквально на следующей же странице написано: “женщина, наконец-то, должна быть возвращена в семью”. Невероятно, но – факт: наша “культурная общественность” не хотела отдать себе отчет в том, что такие формулировки явно и наивно противоречат прекрасным словам о свободе и развитии личностных возможностей…”» (Здравомыслова Е. Перестройка и феминизм).

Однако в системе «государственного патриархата» вряд ли такой сценарий можно счесть «невероятным», – скорее, закономерным. При отсутствии в СССР женского движения как политической силы, при отсутствии феминистского голоса в академической и публицистической сферах, при отчуждении общества от «правовых достижений» –общественных, но не общих – эмансипация женщин являлась проектом государства, а не общества, не была приобщена, т.е. не имела в обществе опор, поэтому вместе с крахом государства так легко начался процесс ее сноса.

Сегодняшние женские журналы от советских отличает существенный перевес в сторону частной жизни. На нынешних обложках – портреты не швей и строительниц, а моделей и актрис, т.е. тех же «успешных женщин», однако с качественно иным пониманием успеха (культ селебритис это особое явление, требующее специального внимания). Рецепты приготовления блюд сопровождает не мелкая графика, а пышные фотографии готовой еды, тоже как бы появившейся по мановению волшебства. На бытовую технику надежды возлагаются по-прежнему, и даже с удвоенной силой. Т.е. существует немало и сходств.

 

Иллюстрация к рассказу "Бабушкин рецепт"

 

Однако главное отличие: чувство вины за неискорененный домашний труд, витавшее на страницах советских журналов, со страниц сегодняшних начинает выветриваться. Материалов о домашней рутине по-прежнему гораздо меньше по сравнению с модой, психологией и путешествиями; репродуктивный труд по-прежнему незаметен и не приветствуем в сфере репрезентаций, однако предпринимаются очевидные попытки реабилитировать эту деятельность, «смирить» с ней женщин. В качестве примеров можно привести:

— Попытки придать неприятной работе ореол психологической терапии: когда занимаешься очищением пространства, это приносит моральное удовлетворение, и проблемы сами собой отступают. Новелла из «Домашнего журнала» (2014) рассказывает историю девушки, обретшей счастье и гармонию после того, как она воспользовалась бабушкиным рецептом от снятия депрессии – «мыть полы три раза в день»:

За три дня Лера выдраила квартиру до блеска и сама будто очистилась изнутри. Не это ли имела в виду ее мудрая бабушка? Не зная, долго ли продлится эйфория, Лера решила закрепить эффект. Она вооружилась тряпками и вышла в подъезд. «Ну и грязища!» — сердце ее радостно забилось… (Рожкова Е. Бабушкин рецепт. Домашний журнал. 2014. № 17. С. 45.)

— Попытки придать обслуживающему труду ореол индивидуальной практической пользы. В журнале «Дарья» приводится таблица условных единиц физической нагрузки, соответствующих той или иной домашней работе (тоже своего рода НОТ и оптимизация труда – одновременно и чистишь плиту, и сжигаешь калории):

В вашу фитнес-программу отлично впишется и выполнение скучных домашних обязанностей, ведь это тоже физическая нагрузка. Воспользуйтесь таблицей и подсчитайте, сколько очков вы наберете за день. Программа-минимум – 40 пунктов. (Домашний тренажер. Дарья. 2014. № 19. С. 23.)

 

 

— Советы, как смириться с неизбежным. Читательница «Домашнего журнала» делится с товарками приемами адаптации к нелюбимой деятельности:

Я обычно использую два способа. Первый – просто делать. Не думать, не оценивать, не представлять заранее, как это долго, нудно, неприятно. Можно вообще думать о чем-нибудь другом. Например, об отпуске в Таиланде среди слонов и песчаных пляжей. Второй – сделать вид, что тебе это нравится. Перед кем сделать вид? Перед собой. Потому что если рассудить разумно и посмотреть со стороны, то ничего такого ужасного в муке и отмывании грязных окон нет. Наоборот, это можно превратить в увлекательную игру. Ведь когда-то ребенком вы же играли «в повариху» или «в уборку». Делать повседневные дела понарошку тогда было гораздо интереснее, чем сейчас по-настоящему. Осталось только это вспомнить. (Письмо Н. Сердцевой, г. Геленджик. Рубрика «Есть Контакт!». Домашний журнал. 2014. № 15. С. 4.)

Мы здесь словно возвращаемся в мир домохозяек Бетти Фридан, которые, несмотря на самые современные бытовые машины, так и не смогли избавиться от «основной мысли, которая опасно маячила в «тысячах глубинных интервью, проведенных нами по поводу десятков разных чистящих средств», мысли, которую сформулировала одна домохозяйка: “Это отвратительно! Я вынуждена делать это, и потому я это делаю. Это неизбежное зло, вот и все”» («Загадка женственности»).

Авторка последнего письма не пытается придать домашнему труду какие-то прибавочные качества, не ищет в нем источник счастья. Она отдает себе отчет, что труд этот неприятный и нудный. Но это «неизбежное зло», и его надо принять – «просто делать». В какой-то степени такое «прямое» смирение сильнее и безнадежнее, чем вера в терапию или магию мытья полов.

Итого, наш обзор прессы, посвященной «освобождению женщины от кухонного рабства», завершается полным освобождением от любых попыток освободиться.

 

Оксана Шаталова