Кем была «Советская Женщина»? По материалам дореволюционной и советской казахской литературы (авторка: Диана Кудайбергенова)

 

Кем была «Советская Женщина»? По материалам дореволюционной и советской казахской литературы

 

Диана Кудайбергенова 

 

В данной статье я рассматриваю формирование канона «Советской Женщины» в литературе. Новая советская казахская литература начала 20-х годов стала не только рупором пропаганды, но и голосом новой формирующейся интеллигенции в регионе. В статье также рассматривается то, что феномен эмансипации казахской женщины начал формироваться еще до прихода советской власти в степь и только усилился вместе с темами модернизации и развития (дискуссии о модернизации и изменении традиционного уклада жизни затрагивали тему женской эмансипации с самого начала XX века). В советское время литература стала важной сферой, где эти темы раскрывались поновому для нарастающего количества заинтересованных читателей, что было связано с ростом всеобщей грамотности и быстрым развитием издательского дела в советском Казахстане.

В статье затрагивается тема «эмансипации без субъекта». Несмотря на успешные попытки изображения бесправия женщин и необходимости вовлечения женщин в процессы социального, экономического (включая индустриальное развитие) и политического подъема, большинству казахских писателей не удалось найти голос самой женщины. На литературных примерах, представленных в данной статье, мы рассмотрим, как рамки установленного семейного и культурного формата, а также собственная рефлексия писателей не позволяет «Советской Женщине» стать полноправным субъектом романа. Однако данный вывод не является попыткой критиковать определенное произведение или писателя. Анализ, представленный в статье, выделяет два основных методологических и аналитических момента. 

Во-первых, анализ опирается на трехступенчатую методологию развернутой герменевтики (depthhermeneutics) [1], предусматривающую анализ исторического контекста, текстуальный дискурс-анализ и ре-интерпретацию представленного материала. Эта методология диктует второй момент — большинство произведений, представленных в статье, следует анализировать в контексте становления и усиления советского «времени» [2] в Казахстане. Эти произведения также следует анализировать в контексте того литературного канона, который они коллективно формировали. В статье предпринимается попытка критического прочтения этих произведений.

 

Модернизировать «Прошлое» в Настоящем

 

Проекты модернизации неразрывно связаны с понятием времени, символом поступательного развития и прогресса. Мадина Тлостанова связывает «современность» с переходом «географии в хронологию, основанную на изобретении в эпоху Возрождения условных конструктов современности и традиции (последняя есть темное иное первой), аккумулирующих в себе все дурное и отсталое, на противопоставлении «древних» и «новых» [3]. Понятие современности в казахской литературе начала XX века также равнялось понятию модернизации и развития, о котором писало большинство представителей культурного фронта того времени. Строительство заводов, освоение месторождений и появление новых городов стало основой и фоном для создания человека нового времени и нового поколения — свободных строителей коммунизма. 

Для создания такого образа первому поколению советских казахских писателей было необходимо переписать предыдущие каноны и начать борьбу против традиционализма и старых общественных устоев. Основной удар идеологии нового времени пришелся на баев — зажиточных феодалов, эксплуатировавших бедных казахов (кедей) в аулах и на кочевках, а также на старые общественные устои, попиравшие права женщин. Освобожденная казахская женщина становится символом модернизации. Именно поэтому становление этой освобожденной женщины происходит в разрезе хронологии — с течением времени она должна не только эмансипироваться, но и начать соответствовать определенным критериям советскости — участвовать в классовой борьбе, отстаивать идеалы равенства и коммунизма, проявлять любовь к труду. Образ женщины также становится главным в произведениях советских казахских писателей первого поколения. Вот как пишет об этом критика того времени: «Какую бы тему ни затрагивал Майлин в своем творчестве, он никогда не забывает коснуться судьбы женщины-казашки, ее положения в обществе. Он смело говорит о живущих пережитках прошлого» [4].  

Беимбет Майлин играет особую роль в формировании ранней советской казахской литературы. Майлин был не только одним из самых талантливых писателей своего времени, но и смог реалистично описать в своих рассказах  всю драматичность постреволюционных событий: «Драматизм борьбы между старым и новым в жизни казахского аула — отличительное свойство произведений Майлина. Майлин изображает борьбу, происходящую в обществе не по готовой схеме, а правдиво, на основе жизненных наблюдений. Борьба двух противоположных групп в его произведениях — это не битва на открытом поле боя, а сражение идей, убеждений. Борьба нового с пережитками прошлого происходит и в юрте — у очага, и в поле, и в кооперативе. Она идет во всех сферах, касающихся взаимоотношений между людьми. Как светлый луч в дырявую юрту, проникает в жизнь аула все новое, рожденное Советской властью. Какими путями проникает этот луч в темный казахский аул, какие препятствия стоят на его дороге? За этим и следит проницательный глаз писателя» [5].

Важным в данном описании становится создание нового знания о своем обществе, о своей стране и новой политической реальности. Работа советских литераторов заключалась именно в построении нарративов и понятий о «новом» времени. Анализируя литературу того времени в контексте построения советской власти, ее идеологического аппарата и набиравшего силу сталинского террора, следует учитывать, что это не было открытой пропагандой. Большинство литературных работ того времени стали классическими текстами казахской литературы, многие писатели были вдохновлены радикальными изменениями в обществе и были искренними коммунистами. Произведения Сакена Сейфуллина, «отца советской казахской литературы», полны надежд, связанных со становлением советской власти в Казахстане [6]

Но для того, чтобы создать это новое знание о трансформации общества, советским писателям нужно было описывать эти процессы максимально контрастно. Прошлое должно было быть представлено как отсталое. Как писал Эдвард Саид, «обращения к прошлому являются одними из самых распространенных стратегий в интерпретации настоящего»; писатели, задававшиеся вопросами о состоянии прошлого, «о (состоянии) его завершенности», должны были найти способы оставить «прошлое» в прошлом [7]. Три основных дискурса модернизации «прошлого» в настоящем лежат в основе этих работ: борьба с традиционализмом; интеллектуальное возрождение и образование; становление советской идеологии в казахском обществе. Именно эти три дискурса сыграли основную роль в формировании понятия о «Советской Женщине» в казахской литературе советского времени.

 

Гендерные нарративы и трансформации

 

— Дайте мне слово!.. Прошу слова!.. — закричала Ботагоз. В толпе зашумели: — Пусть говорит! — Дайте ей слово!

— Чего же стоишь? — сказал Кузнецов Ботагоз.

— Иди, поднимись на трибуну!.. Не робей! Ботагоз дали дорогу, и она поднялась на трибуну.

Из ее уст сами собой горячим потоком полились слова, полные гнева и ненависти.

Кузнецов удивился ее смелости и умению говорить.

Он не верил собственным глазам [8].  

Женщины и их эмансипация стали главным полем создания понятия о советскости. Радикальная эмансипация женщин, их раскрепощение, отмена калыма («торговли женщинами», как характеризовали его писатели того времени), массовое образование позволяли показывать победу всего «нового (…) в образе бедняков и закабаленных женщин, которые с приходом Советской власти привлекаются к управлению государством, к общественной деятельности» [9]

Эмансипация женщин, переход от «традиционной женщины» к «Советской Женщине» представлял «переосмысление их роли в обществе не только как матерей, но и работниц, что становилось основой их гражданского статуса» [10]. Успешное завершение проекта «Советская Женщина» также позволяло наглядно продемонстрировать огромные возможности и эффективность новой системы, вести людей к ожидаемому прогрессу. Но описание женщин и прогресса началось еще до прихода Советов в степь. 

Так, первый казахский роман, написанный Мыржакыпом Дулатовым в 1909-1910 годах, «Несчастная Жамал», был посвящен тщетным попыткам молодой образованной женщины Жамал бороться с пережитками прошлого и взять свою судьбу в собственные руки. Жамал, единственная и долгожданная дочь богатого бая, не в состоянии бороться с решением отца насильно выдать ее замуж за нелюбимого и необразованного человека. Выйдя замуж против воли отца за любимого и образованного молодого человека и сбежав в город, Жамал должна умереть. Ее муж умирает в городе, и она вынуждена вернуться к мужчине, которого выбрал ей отец. Муж бьет и унижает ее. Не в силах больше выдерживать эти унижения, она сбегает в город, но умирает в пути во время бурана. 

Несмотря на талантливую работу Дулатова, который был одним из лидеров Алаш-Орды [11], советская история перечеркивает его имя в хронологии казахской литературы, и его работы становятся доступны широкому читателю только в конце 1980-х и начале 1990-х годов. Первый казахский роман о трагической судьбе образованной женщины, борющейся за свои права, не только стирается из общественной памяти советской идеологией, но и связывается с понятием «буржуазного национализма». Этот термин еще долго применялся советской пропагандой для создания водораздела между легитимными и нелегитимными писателями досоветского периода. Другими словами, так переписывалась и переиначивалась история «прошлого» и непригодного дискурса досоветского Казахстана. В советское время первым казахским романом было принято считать «Калым» (1913) Спандияра Кобеева. 

В советской критике долго выстраивалась хронология становления легитимной казахской литературы — той, которая удовлетворяла бы вызовам времени и новой идеологии. Об этом можно судить по многочисленным поправкам и нареканиям в сторону и Сабита Муканова, и Мухтара Ауэзова, и других составителей «Истории казахской литературы» в 1930-е годы. Составителей критиковали за включение «национальных элементов» в историю дореволюционной казахской литературы, и в 1937-ом и даже в 1956 году часто использовались упреки в «национализме» тех или иных авторов [12].  

«Калым» все же был признан первым состоявшимся казахским романом. В 1960 году Зоя Кедрина, известная в казахской литературной среде как одна из лучших критиков, пишет следующее о романе: «Кобеев, который был прекрасно осведомлен о ситуации с женщинами в старом ауле, раскрыл ситуацию с порабощением женщин в отсталом феодальном обществе, прикрывающимся традициями, и сделал он это со страстью и очень детально. Гайша (молодая невеста) насильно выдана замуж за деспота Турлугуля; она убегает (от него) и соединяет свою судьбу с джигитом Кожашем, в которого она была влюблена. Кожаш — простой молодой человек из рабочего класса» [13].    

Роман посвящен калыму — традиции «оплаты» за невесту. Хотя роман сосредоточен на судьбе Гайши, молодой женщины, которая, по описанию автора, была «продана» в рабство замужества, нарратив не фокусируется на самой женщине. Напротив, автор более заинтересован в рассмотрении классового неравенства и традиционности общества. Женщины описаны в романе как «товар» или объекты обмена и вожделения, которых можно обменять на лошадей, на деньги или статус. Женщины в таком обществе не имеют права выбора своей судьбы — они не в состоянии выбрать спутника жизни, у них также нет возможности сломать этот нарратив. Несмотря на ожидание радикальных изменений в обществе, социальное понимание позиции женщины не меняется — она не может не выйти замуж, она не может не находиться в состоянии брака. В этом заключается один из парадоксов дискурса становления «Советской Женщиной», о котором пишет Дениз Кандийоти: «Советский парадокс — высокая грамотность и трудовая вовлеченность (женщин) существуют наравне с высокими показателями рождаемости, огромными семьями и на фоне отсутствия значительных трансформаций в разделении домашнего труда» [14].  

 

Альтернативы: «Каракоз» и «Шуга» 

 

Существуют ли другие сценарии развития женской судьбы в советской казахской литературе? Похожие и достаточно типичные дилеммы, связанные с построением семейных отношений и «женского счастья», представлены и в других классических произведениях советского периода. Нарратив любви и семьи, несчастной любви после невозможности выбора судьбы занимает главное место в великолепных работах Мухтара Ауэзова «Каракоз» (1926) и Беимбета Майлина «Памятник Шуге» (1915).

В центре знаменитой пьесы Ауэзова и одной из лучших повестей Майлина — похожие героини, образованные и красивые молодые казашки, первые «лучи света», проникающие через «дырявую юрту», о которой выше пишет критик Мухамеджан Каратаев. Они несут в себе новое время, в котором женщины будут в состоянии, наравне с мужчинами, строить не только свои судьбы, но и судьбы собственного края. Эти девушки талантливы и образованны, и они представлены как лучшее поколение, выбивающееся из общего тона традиционного, отсталого аула с его закостенелыми устоями и обычаями. Именно из-за этих обычаев Каракоз не в состоянии соединить свою судьбу со Срымом, который является ее дальним родственником. Обычаи предков не позволяют молодым соединить свои судьбы, если их не разделяют семь колен кровного родства внутри племенной группы (жеті ата). Но не только в этом дело — Срым не богат, а Каракоз уже засватана за богатого джигита из другого племени — Наршу. Та же судьба настигает и Шугу из повести Майлина. Образованная и талантливая дочка бая давно засватана за богатого, но недалекого сына бая из другого аула. Но сердце соединяет ее совсем не с ним, а с Абдрахманом — молодым и образованным сельским учителем. 

Обе пары тайно признаются в любви друг к другу — Каракоз Срыму, Шуга Абдрахману, они обмениваются песнями и любовными письмами. Ауэзов и Майлин детально и поэтически описывают, насколько талантливы обе девушки в ораторском и писательском искусстве. Однако это не помогает им избежать злого рока. В обоих случаях традиционализм, сила семьи и обычаев встают на пути девушек к счастью. Моржан, бабушка Каракоз, вынуждает ее поехать в аул Нарши, ее жениха. Она давно засватана, за нее заплачен калым. Если Каракоз откажется от свадьбы, то опозорит весь свой род. Однако в драматической развязке пьесы Каракоз и Срым решаются на побег из аула Нарши после отъезда ее родственников. Об их заговоре и тайной встрече узнают, Моржан проклинает обоих, и когда влюбленных настигают родственники Каракоз, Моржан требует ее смерти, но даже это не поможет смыть пятно позора со всего их рода. Срым защищает Каракоз от верной смерти, но и она пытается защитить его — он должен бежать. В конце пьесы Каракоз сходит с ума, когда видит кровь и нож Срыма и думает, что он погиб во время схватки. Она проводит время в юрте Нарши, но ее покинул разум, и она почти не встает с постели. Нарша, который также отчаянно влюблен в нее, не в состоянии пережить эту боль, и мы видим его прикованным к постели. В финальной сцене Нарша призывает Срыма вернуться, чтобы спасти Каракоз. На смертном одре она просит его спеть в последний раз. Услышав его голос, она умирает.

Шуга и Абдрахман также не в состоянии сохранить свою любовь и свой союз. Семья Шуги против этого неравного брака — Абдрахман беден и не имеет того статуса, что имеет байский сын. Не в силах выдержать разлуку с любимым, Шуга, так же как и Каракоз, умирает от неизвестной болезни, не дождавшись возвращения Абдрахмана: «По жанру и по стилю — это на редкость цельное произведение, рассказывающее о большой человеческой любви. В феодальном обществе это чувство нередко кончалось трагедией: двое молодых, любящих друг друга людей не могут соединиться и становятся жертвами невежества и социальных предрассудков» [15]

Что предлагал советский писатель своим «героиням», которые могли бы стать «Советскими Женщинами»? Какими были бы их альтернативы, если бы они жили в нужное время, в то время, когда приходит советская власть? Об этом рассказывает другое произведение Беимбета Майлина, написанное в конце 1920-х годов — «Коммунистка Раушан».

 

Становление канона: «Коммунистка Раушан»

 

Раушан — молодая казахская женщина и жена бедняка Бакена. На протяжении всей повести мы видим, как развивается Раушан, — робкая аульная женщина постепенно становится не только успешной коммунисткой, но и получает высшее образование: «Равноправие, принесенное женщине советской властью, дает Раушан возможность бывать на волостных, а затем уездных собраниях, у нее на многое открываются глаза. Пробуждению ее самосознания, формированию взглядов и пониманию мира способствуют коммунисты Мария и Абиль. Они же помогают Раушан стать председателем аульного Совета» [16].

Вместе со своим мужем Бакеном, который первое время поддерживает и даже радуется за жену, Раушан уезжает из своего аула по зову советской власти — сначала на волостной съезд, где ее выбирают представителем, а потом и в город, где она впервые сталкивается с «цивилизацией». Многие критики, например, писали о том моменте, когда Раушан в городе впервые видит свое отражение в зеркале. Майлин, один из самых талантливых советских казахских писателей первой послереволюционной волны, очень точно описывает нарративы модернизации через переживания и удивления Раушан. Она впервые сталкивается с проявлениями современной жизни, — машины, уличные фонари, зеркала и даже алкоголь — все анализируется ею, рассматривается в деталях. Повесть написана и от имени Раушан, ее переживаний и открытий, но и от имени повествователя, который следует за ней, очень внимательно и детально описывает ее развитие. Вот как описываются впечатления и мысли Раушан, когда она впервые покидает свой аул: «Несчастнее женщины (из аула), наверное, нет никого на свете. Вечно в хлопотах. Всю жизнь просидит у треноги, возле закопченного казана, да так ничего хорошего и не увидит» [17]

Но, несмотря на тонкое и достаточно правдивое описание женских мыслей, автор не отдаляется от нарратива эмансипации, которая должна снизойти на женщин извне, вне их субъективности и вне их собственных усилий. Вот что думает Раушан, отдаляясь от своего аула: «Печальные думы о женской доле не выходили из головы. Почему женщины не равны с мужчинами? Почему женщинам не позволено бывать там, где бывают мужчины? Кто может устранить эту несправедливость?» [18]  

Эти мысли занимают Раушан по пути на собрание, но самостоятельно она не может найти ответы на свои вопросы. Когда же она попадает на волостной съезд и встречается с другими, уже ставшими советскими, женщинами, многое меняется в ее понимании. Там она встречает коммунистку Марьям, которая рассказывает свою историю о том, как советская власть освободила ее от «оков традиционализма»: «Марьям живо рассказала о беспросветной жизни казашки в дореволюционном ауле, сказала, что ею помыкали, как рабыней, а обращались, как со скотиной, выдали замуж насильно за нелюбимого, но Советская власть, — сказала она далее, — покончила с бесправием женщины, уравняла ее полностью с мужчинами, запретила специальными декретом калым, многоженство, принудительное замужество» [19].

Раушан также выступает на съезде и говорит «о наболевшем» — о бесправии женщин в аулах: «Что-то вроде еще хотела сказать… Да вот забыла, — сконфузилась Раушан. — Да, вот что: женщина всю жизнь из дома не выходит. (…) Значит, если поездить, походить, на мир поглядеть, то и женщины настоящими людьми станут. Почему бы нет? Небось у них такие же мозги, как у мужчины. Ведь не напрасно же в старину наши деды говаривали: «Хорошая жена и плохого мужа сделает человеком!» [20] 

Раушан выбирают в собрание. Именно там и по пути на другие собрания, в которых она должна участвовать, Раушан понимает, что «женщины должны на деле сами доказать, что они действительно равны с мужчинами, что не уступают им ни по уму, ни в труде» [21]. Коммунистка Раушан — не только одна из самых ярких и сильных героинь советской казахской литературы, но и настоящая советская женщина, которая в состоянии выбрать свой путь и стойко отстаивать его. Мы видим это на примере ее поступательного развития в повести — она быстро учится и в состоянии заметить коррупцию, склоки и пережитки прошлого, в которые вовлечен весь ее аул. «Оказывается, до сих пор мы жили, как в потемках», — постоянно думает Раушан [22], и в этом смысле она близка по переживаниям многим сильным мужским литературным персонажам, например, Аскару из романа Муканова «Ботагоз». 

Постепенно Раушан становится председателем аульного Совета, замещая на этом месте коррупционера-бая. Как пишет критик Каратаев, «в ауле в это время обостряется классовая борьба, злятся и злобствуют подонки, вроде Демесина (бывшего председателя)» [23]. Именно они настраивают Бакена, мужа Раушан, против нее; они противятся тому, что женщина теперь не только равна в правах с ними, но и руководит целым аулом. Ее муж также не в состоянии повлиять на решения Раушан, — она полагается лишь на законную советскую власть: 

«При помощи грязных интриг, лжи и клеветы они вносят разлад в семью Раушан, настраивают против нее мужа. Между Бакеном и Раушан возникает разрыв. Как раз в это время Раушан уезжает учиться в Оренбург. Бакен по желанию баев становится аульным старостой и попадает под их влияние. Майлин увидел в этой истории не просто семейный конфликт, а жестокую борьбу, которую ведет новое со старым, уходящим миром. Бакен не замечает, как, став орудием в руках классовых врагов, совершает преступление» [24].

Раушан уезжает в Оренбург на учебу, а Бакен попадает в тюрьму. В конце повести Бакен снова встречается с Раушан, она стала руководительницей и настоящей строительницей коммунизма. Повесть заканчивается на том, что бывший муж Раушан наконец понимает свои ошибки и раскаивается в них. Но несмотря на это, он понимает, что ему уже не суждено вернуть свой брак с Раушан, которая достигла более высокого уровня развития. Это один из самых сильных нарративов «Советской Женщины», где она стоит на порядок выше мужчины.

Во многом такая позиция определена и всем творческим посылом Майлина. В центре даже самых коротких его произведений стоит новый человек и его развитие. Однако писатель не делает резких переходов — развитие происходит плавно, в связи с деталями контекста. В этом смысле Майлин — действительно мастер слова, в его работах мы видим тонкое описание происходящего. Немногим ранним работам казахских советских писателей удавалось сохранять такую целостность, эмоциональность и структуру произведения, а также красоту языка, что достаточно отчетливо видно и в оригинале, и в лучших переводах Герольда Бельгера и Юрия Домбровского. 

 

«Ботагоз» без субъектности

 

Роман Сабита Муканова «Ботагоз» был впервые опубликован под названием «Загадочное знамя» (Жұмбак Жалау) на казахском языке в 1939 году. Роман описывает события 1916 года и Октябрьскую революцию в казахской степи. В течение нескольких лет во время Второй мировой войны Муканов дорабатывал текст романа. Архивные заметки и обсуждения романа в Союзе писателей Казахстана указывают на то, что Муканов работал над текстом гораздо дольше, — на протяжении почти двадцати лет он исследовал революционное «время» и прогресс в казахской степи. Однако проблемы, поставленные в романе, гораздо более многогранны, чем простое описание борьбы и революции.

Главный герой романа Аскар Досанов — молодой казахский революционер, который на протяжении всего времени проходит определенную школу жизни. Мы наблюдаем за его взаимоотношениями с Итбаем — зажиточным феодалом, с представителями царской власти, с другими революционерами и с Ботагоз — молодой казахской девушкой из бедной семьи. Несмотря на сложности своей жизни, Ботагоз учится в местной русской школе и хорошо говорит по-русски. Однако не ее интеллектуальные способности и таланты привлекают к ней внимание (чаще всего мужское), а ее красота. На ней хотят жениться или «использовать» ее и бай, и молодой представитель царской администрации. Но самое главное то, что в нее влюблен молодой революционер Аскар.  

Бай Итбай воспринимает Ботагоз как объект вожделения и рабочую силу в доме. В романе он представлен не только как пережиток всего худшего в «отсталом» казахском ауле, но и как противник модернизации. Он относится к женщинам, как к скоту или товару, который можно покупать и перепродавать. Вот что он говорит, намекая на желание жениться на Ботагоз: «— Как тебе известно, старшая жена моя уже состарилась, вторая все болеет, а младшая из бедной семьи и очень уж неаккуратна, да и взял я ее больше из соображений хозяйственных. Если угодно будет богу, я бы не отказался от новой спутницы жизни, которая посвятила бы себя уходу за мной на остатке, быть может, считанных дней моих. Лучше, думаю, взять молодую, которую можно скорее приучить к себе» [25]

Несмотря на то, что Ботагоз уделяется столько внимания, и ее именем назван роман в русской версии, она не является протагонисткой повествования. Главный герой — ее будущий муж Аскар. Однако через становление Аскара мы также видим, как развивается и жизнь Ботагоз, то есть она становится второстепенным, «придаточным субъектом» главного героя — ситуация не новая. Она становится более образованной, выбирает «правильный» путь и покидает предреволюционный аул — сама выбирает себе спутника жизни, сама устраивается работать на завод и не хочет зависеть ни от пережитков и предрассудков отсталого общества, ни от богатых феодалов или других мужчин, которые хотели бы руководить ею. Однако часто в романе мы встречаем Ботагоз в слезах — она грустит по Аскару, ушедшему на фронт, по брату, которого казнили, а также грустит о своем бесправии, но ничего не может с этим поделать. Мы не видим ее на руководящих позициях — она говорит с трибун, но не о своих мыслях, ее не избирают в Совет, она остается сторонним наблюдателем, переводчиком, проводником:

«Амантай растерялся, когда Ботагоз сказала ему, что он избран в президиум, и ему нужно подняться на трибуну, но потом овладел собою и, провожаемый Ботагоз, спокойно занял место с краю стола. Первый вечер он чувствовал себя несколько необычно, сидя на возвышении перед лицом сотен делегатов, собравшихся со всех концов области, но уже на следующий день при обсуждении земельного вопроса выступил с горячей речью. В простых, но образных словах он рассказал о положении в казахском ауле, обо всем, что он там видел, перечувствовал и передумал. Речь эта, переведенная Ботагоз, произвела большое впечатление на делегатов» [26]

Муканов описывает Ботагоз как персонаж без субъектности — ее решения, ее судьба никогда не находятся в поле ее собственной власти. Кто-то другой, обычно мужчина, выводит ее на сцену ее же жизни. Другими словами, в каноне Муканова Ботагоз не в состоянии развиваться сама без помощи мужчины, у нее нет собственного голоса.

Даже в конце романа автор представляет ту же картину — в последней главе «Реющее в небе знамя» мы наблюдаем за тем, как спасают пленницу Ботагоз. Она была в плену у белых — «пленницу охраняли очень строго, но путь был длинен» [27]. Ботагоз ждет своего освобождения, не в состоянии хоть как-то принять в нем участие: «Ботагоз проснулась от утреннего холода. Дождь прошел, ветер утих. Край небосклона чуть золотился. (…) Вдруг по степи донеслись звуки музыки. Сначала тихо, потом все мощнее и мощнее неслись звуки пролетарского гимна. (…) 

Долго звучала песня (Интернационал), словно рожденная самой степью. Но вот вдали что-то зачернело, как будто одна из тучек опустилась на землю. Потом над ней заблестели, мелькая, какие-то искры. И наконец даль вспыхнула пламенем знамен. 

— Ура! — громко, в один голос крикнули радостные Ботагоз и Сагит. — Ура! 

Они поняли, что, полыхая своими боевыми знаменами, блестя на солнце пиками и штыками, из степи приближаются к озеру полки обветренных и запыленных, бодрых и гордых воинов Красной Армии» [28].  

В момент освобождения Ботагоз вспоминает свою жизнь и записку, в которой Аскар напутствует: «Встречай нас с красным знаменем!»:  

«(Ботагоз) побежала к скале и схватила красный шелковый занавес. Привязанный к веслу, поднятому Сагитом и Ботагоз, он высоко зареял над островком (на котором они находились). 

Сигнал их скоро был замечен» [29]

Не в состоянии взять свою судьбу и свою свободу в руки, она ждет прихода Красной Армии и Аскара: 

«Когда на берегу озера столпились красноармейцы и партизаны во главе с Аскаром, Амантаем и подоспевшим Кенжетаем, по волнам озера уже плыла к ним от острова легкая лодка. На веслах сидел Сагит, а на корме, вся сияя счастьем, стояла Ботагоз» [30]

Так заканчивается роман о самом бессубъектном персонаже казахстанского литературного канона. Переизданный в послевоенное время роман как бы напоминает «Советской Женщине», что ее спасение и ее субъектность прямо зависят от силы и отваги советского мужчины. 

 

История Мукушевой Гульбану: обретение советскости

 

Мы рассмотрели литературные примеры изображения «Советской Женщины». Какой же ее описывала пропаганда? На примере архивного нарратива образцовой советской женщины мы рассмотрим, как формировался этот канон в документальных источниках, и как позиционировала себя сама Гульбану — реальная советская женщина, эмансипированная в 1930-х годах и пережившая войну. Мы находим ее историю в архивных папках о выдающихся советских активистах Казахстана в Центральном архиве Президента РК в Алматы:

«Посмотришь на черноглазую, с доброй улыбкой Гульбану, и сразу бросается в глаза, что в ней что-то особенное. Начнешь с ней беседовать, она скупо говорит о себе. Но ведь это она, та самая Гульбану, которая одна из первых девушек-казашек Карагандинской области, сбросившая длинное платье, одевшая на себя красную майку и трусы спортсмена с эмблемой на груди «Карагандинский шахтер», стартовала на беговой дорожке 3-й республиканской спартакиады в 1936 году (ей было 19 лет), посвященной 15-летию комсомола Казахстана» [31]

Как она воспринимала свою позицию в данной ситуации, и как она приняла решение участвовать в столь нетрадиционном событии? 

«Путь на республиканскую спартакиаду был для Гульбану нелёгким. В 1936 году еще сильны были старые обычаи и пережитки прошлого. Каждый день к ним в дом приходили соседи и знакомые, которые стыдили и уговаривали ее не заниматься спортивно-массовой работой. Старики оказывали влияние и на мать. Но Гульбану с твердой уверенностью шла к своей заветной цели» [32]

Гульбану приняла участие в спартакиаде, несмотря ни на что, и прибежала первой. Вот что она говорит об этом в своих воспоминаниях, сохраненных в архиве: 

«Я бежала хорошо. Впереди меня шла русская девушка (фамилии не помню). Но вот осталось 400 метров, и у меня расплелись косы. Заплетая на ходу косы и стараясь повысить скорость, видела, что стала отставать. Зрители-болельщики увидели мою неопытность, подняли шум. Кричали на разные голоса: «Казак кызым, таста шаш» (Доченька, брось волосы). И откуда взялась сила, я быстро набрала скорость и первая пришла к финишу» [33].

Архивная выписка продолжает хронологию жизни и становления советской женщины Мукушевой после замужества:

«В 1939 году Г. Калиеву-Мукушеву избирают депутатом Кокчетавского городского Совета депутатов трудящихся…, в 1943, когда муж уезжает на фронт, ее обязывают взять от него руководство колхозом. За работу взялась она смело. Этого требовала обстановка в стране. Время было тяжелое. В колхозе остались одни женщины, дети и старики» [34]

Гульбану описывает свою работу, полную сложностей: «Со многими трудностями пришлось встретиться, работая в колхозе, — вспоминает Гульбану, — не хватало рабочих рук, техники, тягловой силы, но, несмотря ни на что, все вопросы решались, и неплохо. Народ был дружный» [35]. Несмотря на это, «многие еще помнят, как она в те суровые годы войны верхом на коне, как лихая наездница, мчалась по полям родного колхоза, чтобы хозяйским взглядом проверить и своевременно утрясти все вопросы и не упустить ничего» [36]

На примере стойкой и, судя по всему, сильной руководительницы Мукушевой мы видим поступательное развитие жизни реальной советской женщины. Однако внимание здесь приковано не только к разным героическим аспектам ее жизни — от участия в спартакиаде в 19 лет до руководства колхозом в военное время, — но и к тому, как формировалась ее позиция и ее роль как женщины в обществе и в собственной жизни. 

Даже в пенсионном возрасте Гульбану продолжает свою активную социальную работу: 

«Сейчас Гульбану (Галя по записи на спартакиаде) — инвалид 1 группы и, несмотря на то, что периодически бывает прикована к постели, она продолжает трудиться и принимать активное участие в общественной жизни города. Она — заместитель секретаря партийной организации местной (областной) газеты «Кокшетау правдасы», член партийной комиссии при Кокчетавском горкоме партии. Она же еще и мать четырех детей» [37]

На данном архивном примере мы видим такой же хронологический нарратив, который типичен для казахской литературы того времени. Этот пример показывает, как в реальной жизни формировались настоящие «Советские Женщины» — те, которым пришлось взять на себя бразды правления в собственных колхозах, но и те, которым при всем этом приходилось оставаться «женщинами». Многие из них, возможно, также раньше были «отсталыми» и воспринимались новой советской идеологией как традиционалисты. Время и развитие во времени было, как известно, основой марксистколенинской идеи развития обществ. Поэтому и развитие женщины должно было проходить от одного состояния (отсталости) к другому (развитости) в хронологическом, временном измерении. 

Эмансипация также была нужна для «повышения трудовой продуктивности» советского общества. Как мы видим на реальном примере Гульбану, а также литературных героинь, о которых писалось в романах об индустриализации («Пробужденный край» Габита Мусрепова (1953) и «Караганда» Габидена Мустафина (1952)) [38], женщины стали активными участницами общественного труда, были вовлечены в активное строительство коммунизма. Однако, как пишет Дениз Кандийоти, установленное «ригидное гендерное разделение труда и хозяйства в приватной сфере» мешало дальнейшему развитию продуктивности женского труда [39]. В самом проекте советской эмансипации также с самого начала присутствовал и другой парадокс, который и определял пережитки «домашнего разделения труда» — женщины оставались женщинами. Даже добиваясь массовой грамотности и равноправия, советская власть разделяла общество на мужчин и женщин. И женщины не могли иметь, и по сути не имели, собственной субъектности в данном каноне. 

 

[1]  Thompson J. Studies in the theory of ideology. Cambridge: Polity Press, 1984.

[2]   В данной статье рассматривается понятие темпорального и поступательного развития во времени. Здесь советское «время» используется не только как темпоральный контекст перехода от досоветского в советское, которым постоянно оперируют советские казахские писатели в своих мемуарах и дискуссиях в конце 1920-х и вплоть до поздних 1980-х годов. Раннее становление советского «времени» в начале 1920-х годов воспринимается первым поколением казахских советских писателей — Сейфуллиным, Майлиным и, в особенности, Мукановым, который впоследствии становится главным «временщиком» и идеологом советскости в казахской литературе в сталинский период, — как пространство. Советское «время» становится понятием пространственного состояния, достижения цели — победы Октябрьской революции в определенное время (в 1920-е годы) и в определенном месте (в Казахстане). В дальнейшем советское «время» трансформируется, об этом автор пишет в своих других работах (Кудайбергенова Д. Переписывая национальное (готовится к выпуску)). 

[3]   Тлостанова М. Существует ли постсоветский хронотоп? 2015. http://syg.ma/ triumphgallery/postkontinientalnaia-tieoriia-i-rieabilitatsiia-miesta-ili-sushchiestvuiet-lipostsovietskii-khronotop

[4]   Каратаев М. Предисловие к: Майлин Б. Рыжая Полосатая Шуба. Повести и рассказы. Перевод Г. Бельгера и Ю. Домбровского. Алма-Ата: Жазушы, 1981. С. 10.

[5] Там же. С. 11. 

[6]   См.: Сейфуллин С. «Марсельеза казахской молодежи» (1919), «Советстан» (1925). 

[7]   Said E. Culture and Imperialism. New York: Vintage Books, 1993. P. 1. 

[8]  Муканов С. Ботагоз. Алма-Ата: Жазушы, 1977. С. 252. 

[9]  Каратаев М. Предисловие к: Майлин Б. Рыжая Полосатая Шуба. Повести и рассказы. С. 11. 

[10]   Щурко Т. «Худжум»: женская эмансипация в период ранних советских «экспериментов» в советской Киргизии (1918-1930) // Вернуть будущее. Альманах Штаба № 1 / Сост. и ред. Г. Мамедов, О. Шаталова. Бишкек: Штаб, 2014. С. 126. 

[11] Алаш-Орда — освободительное движение, состоявшее из цвета казахской интеллигенции: Алихана Бокейханова, Ахмета Байтурсынова, Мыржакыпа Дулатова, Магжана Жумабаева и др. Представители движения в 1910-1920-х годах выступали за автономию, самоуправление, национальное строительство. Лидеры партии были репрессированы в 1930-х годах как «буржуазные националисты» и реабилитированы только в 1989 году.

[12]  ЦГА РК. Ф. 1778. Оп. 1. 

[13]   Кедрина З. Очерки казахской советской литературы / Редакционная коллегия: Ауэзов М., Кедрина З., Лизунова В. М.: Изд-во АН СССР, 1960. С. 20.

[14] Kandiyoti D. The politics of gender and the Soviet Paradox: neither colonized, nor modern? Central Asian Survey, 26 (4), 2007. P. 607.

[15]  Каратаев М. Предисловие к: Майлин Б. Рыжая Полосатая Шуба. Повести и рассказы. С. 6.

[16]   Там же. С. 12.

[17] Майлин Б. Коммунистка Раушан // Рыжая Полосатая Шуба. Повести и рассказы. Перевод Г. Бельгера и Ю. Домбровского. Алма-Ата: Жазушы, 1981. С. 199.

[18]  Там же. 

[19]  Там же. С. 204.

[20]   Там же. С. 206. 

[21]   Там же. С. 204.

[22]  Там же. С. 214. 

[23]   Каратаев М. Предисловие к: Майлин Б. Рыжая Полосатая Шуба. Повести и рассказы. С. 14.

[24] Там же.

[25]  Муканов С. Ботагоз. Алматы: Казахское государственное издательство литературы, 1964. С. 95.

[26]  Там же. С. 258. 

 [27] Там же. С. 332.

[28] Там же. С. 340. 

[29]  Там же. 

[30]  Там же. С. 342. 

[31]   Центральный архив Президента РК. Ф. 811. Оп. 1. Д. 209. Материалы о Мукушевой Гульбану — организаторе худ. самодеятельности, работы кружка женщин в годы социалистических событий в Кокшетаве. С. 3.

[32]  Там же. 

[33]  Там же. 

[34]  Там же. 

[35]  Там же. С. 6.

[36]  Там же. С. 7. 

[37] Там же. 

[38] Мусрепов Г. Пробужденный край. Москва: Художественная литература,1977; Мустафин Г. Избранное. Караганда. Москва: Советский писатель, 1983. 

[39] Kandiyoti D. The politics of gender and the Soviet Paradox: neither colonized, nor modern? P. 608.