Движения и мигранты в Центральной Азии (автор: Сергей Абашин)

 

СОДЕРЖАНИЕ АЛЬМАНАХА ШТАБА № 1

 

Движения и мигранты в Центральной Азии [1]

 

Сергей Абашин

 

1. Движения

 

Движения в Центральной Азии приобрели масштабный и постоянный характер, в него втянуты все социальные слои – богатые и бедные, женщины и мужчины, молодые и старые. Они перемещаются по своей стране и между странами. Кто-то едет на несколько недель или месяцев и возвращается, кто-то живёт вдали от места рождения годами, лишь периодически навещая родину, кто-то уезжает навсегда, разрывая все связи. Одни едут в поисках «новой родины», другие за деньгами, третьи на учёбу или лечение, четвёртые за удовольствием и впечатлениями.

Все эти движения стали неожиданностью для экспертов и политиков. Я помню ещё советские дискуссии 1980-х гг. о том, почему жители Средней Азии неохотно выезжают за пределы своего региона. Уже тогда чиновники и учёные в Москве, наблюдая начало демографического спада в России, планировали переселение из трудоизбыточных окраин в центральные регионы тогда общего государства. Эти проекты проваливались, потому что немногие хотели покидать свои родные места. Лишь организованный и, по сути, подневольный трудовой набор и трудовые армейские подразделения частично решали нарастающую потребность в рабочих руках. Невысокая тяга узбеков, таджиков и киргизов к добровольной мобильности была объявлена их врождённой и неисправимой культурной привязанностью к семье, общине и жаркому климату. Однако все эти объяснения были посрамлены спустя всего лишь одно, последовавшее за распадом СССР, десятилетие, когда миллионы жителей «титульных» центральноазиатских национальностей устремились неудержимо в дорогу, оставив, иногда буквально бросив, свои дома.

Попробуем осмыслить эту ситуацию, – почему движение в регионе вдруг стало важным элементом жизненных стратегий значительной массы населения. Ответ только кажется, что лежит на поверхности. Да, конечно, крушение советской системы привело к демонтажу всей прежней социальной и экономической политики, которая инвестициями в порой убыточное производство и социальные программы удерживала население на своём месте. Резкое, почти катастрофическое падение уровня жизни, сопровождаемое нередко политическими неурядицами и ростом ощущения неопределённости жизненных перспектив, не могло не спровоцировать поток желающих найти новое благополучие и новую устойчивость за пределами своего прежнего мира. Безработица и ничтожно маленькие зарплаты и пенсии выталкивают людей на новые рынки труда в тех странах, где даже небольшие, по тамошним меркам, доходы оказываются намного выше доходов, на которые можно рассчитывать в своей стране.

Прогноз на будущее в этом случае также выглядит двояко, в зависимости от степени оптимизма и пессимизма прогнозирующего. Одни полагают, что экономическая, социальная и политическая деградация в Центральной Азии будет продолжаться, превратится в хроническую, а миграция, следовательно, не прекратится, а, может быть, станет ещё более интенсивной, продолжительной и безвозвратной. Другие же, напротив, считают, что рано или поздно ситуация исправится, появятся инвестиции и свои рабочие места, доходы населения и качество жизни вырастут и, соответственно, миграция вовне постепенно сойдёт на нет.

Такой подход к движению как результату деградации упрощает, на мой взгляд, картину происходящего, неверно выстраивает перспективу, оставляя без внимания и анализа многие важные причины, факторы, процессы и настроения. Если взглянуть шире на тот контекст, в котором растёт человеческая мобильность в Центральной Азии, то, во-первых, мы увидим увеличение масштабов, дальности и регулярности движения и на всём постсоветском пространстве, и в мире в целом, во-вторых, мы увидим безусловную связь между мобильностью и современной стадией развития капитализма, которую иногда называют глобализацией, иногда постиндустриализмом, иногда постмодернизмом. Рассмотренная с такой точки зрения, центральноазиатская картина предстаёт в несколько ином свете, нежели просто отражение бедственного состояния дел в получивших недавно независимость странах региона. Территориальные перемещения становятся не только и не столько вынужденным способом выживания, но и импульсом для распространения и «сборки» людей, капиталов, информации, навыков в новые социальные конфигурации. Последние имеют логику и смыслы, которые не зависят напрямую от особенностей той или иной конкретной страны, а подчиняются более широким закономерностям и регулярностям.

Какие дополнительные смыслы можно приписать перемещениям людей в Центральной Азии, помимо реакции на постсоветскую деградацию?

Мне думается, что эту ситуацию можно описать как инерцию тех связей и взаимных зависимостей между Центральной Азией и Россией (и другими территориями), которые складывались и укреплялись на протяжении полутора, как минимум, столетия существования в едином государстве. Обычно такого рода отношения характеризуются как имперские или, если хотят подчеркнуть ярко выраженный неэквивалентный обмен, колониальные. Империи неизбежно, как считается, распадаются, а им на смену приходят освобождённые нации. В этой простой телеологической схеме, которая сейчас господствует в постсоветских идеологиях, многое не до конца ясно, а одним из самых спорных является вопрос, который задают многие постколониальные критики, – действительно ли империя исчезла, или она приняла новые формы, где нации, т. е. созданные империей же конструкты, выполняют прежние функции окраин, по-прежнему перекачивая в бывшие метрополии ресурсы и получая взамен покровительство и контроль. Если признать последнее, а оснований для этого немало, то тогда и массовое движение людей из Центральной Азии в Москву, Петербург и другие российские земли выглядит как постимперская ситуация, где продолжается, приобретая другие темпы и векторы, циркуляция рабочих рук, денег, практик, представлений и информации. Это движение по-новому фиксирует разделение труда между прежними «центром» и «окраинами», их иерархию и взаимную потребность друг в друге, даже если в риторике господствует резкое отторжение.

Ещё один смысл перемещения людей в Центральной Азии тоже достаточно очевиден, хотя на него мало обращают внимания и мало анализируют. Масштабная мобильность, значительную, если не основную, долю которой составляет выезд сельских жителей на заработки за границу, означает не что иное, как весьма классический процесс пролетаризации до сих пор преимущественно аграрного центральноазиатского общества. Советская модернизация пыталась по-своему организовать этот процесс, постепенно превращая местных жителей в сельскохозяйственный рабочий класс, но сохраняя в регионе, в качестве своеобразной компенсации за полупринудительный труд, частный аграрный сектор и соответствующие ему сельские практики, отношения и кругозор. Крушение СССР означало и крах такой модели трансформации. После чего неизбежной стала стандартная версия капиталистического развития с разорением крестьянства, его обнищанием и исходом в города, где оно становится окончательно нещадно эксплуатируемыми пролетариями. Иначе говоря, то, что воспринимается как деградация, является, по сути дела, сменой социально-экономического порядка, но не возвращением к каким-то прежним укладам, как это иногда кажется, а вхождением в совершенно новую стадию или форму общежития.

Пролетаризация не является предметом обсуждения потому, в частности, что её ход и эффекты скрыты в сугубо национальном взгляде на движения. В странах исхода уехавшие считаются либо предателями нации, либо жертвами, либо добытчиками дохода. В странах прихода их рассматривают как несущих угрозу чужаков или опять же жертв. Акцент, часто культурный и расовый, на том, что они уехали или приехали, становится важнее, чем социальная суть движения. Тем не менее, как только мы снимаем с себя национальные очки, то без труда распознаём классовый характер мобильности. Специфика состоит лишь в том, что система, в которой происходит классовое взаимодействие, не ограничена рамками стран и даже регионов, а имеет вненациональный масштаб. Эта система включает в себя в первую очередь постсоветское пространство как пространство наиболее близкое и понятное, уже имеющее, как я сказал, историю единого существования и неравных отношений господства и подчинения между «центром» и «окраиной». Но мобильность уже выходит и за постсоветские рамки, распространяясь на новые пространства глобального капитализма и вписываясь в действительно мировой порядок.

Другой смысл движения в Центральной Азии, о котором я хотел бы сказать, ‒ это освоение и присвоение глобального пространства, инфраструктур и технологий коммуникации и транспорта. Поясню это совсем простым примером. Когда-то, на рубеже XIX-XX вв. российские имперские чиновники построили железную дорогу, которая связывала Центральную Азию с центральными районами России. Дорога строилась не в последнюю очередь для переброски войск на случай местных восстаний или конфликтов с другими мировыми державами, а также для переселения русского крестьянства, которое должно было колонизовать новые имперские территории. Ещё дорога строилась для вывоза из региона хлопка на ивановские текстильные мануфактуры и обратного ввоза зерна в Туркестан, где пашни должны были быть заняты хлопчатником. Однако, независимо от того, какие цели преследовали петербургские чиновники, выделяя деньги на строительство, результатом стало появление новой транспортной инфраструктуры, создавшей возможность быстрого передвижения больших масс людей и предметов, – возможность, которая оказалась доступной разным группам людей в разные исторические эпохи и могла использоваться с различными целями, которые упомянутые чиновники даже не могли себе представить. В итоге, спустя сто лет железная дорога стала одним из основных способов перемещения миллионов людей из Центральной Азии в Россию и далее по всему миру. Такую смену функций и задач можно назвать освоением новых технологий и присвоением совершенно новых механизмов взаимодействия с пространством, – механизмов, которые сами по себе задают импульсы и траектории движения. А если добавить к железным дорогам автомобильные и воздушные, то мы получаем огромную сеть возможностей, которые люди превращают в элемент своих обыденных практик и планов. Лёгкость, с которой можно в короткий срок достигнуть другого конца света и получить доступ к каким-то новым благам, сама по себе толкает людей к путешествию.

Сюда бы я добавил освоение технологий получения информации о мире и коммуникации на большом расстоянии. С их помощью создаются и поддерживаются образы и сети знакомств, которые также включены в процессы движения и обеспечивают его устойчивость, направление и обратимость. В более широком смысле я бы также включил сюда не только телефоны, интернет, автомобили и самолёты, но знание языков, усвоение глобальных систем питания и одежды, поиска и устройства на работу и так далее. Проникновение и расширение такого рода технологий и инфраструктур в Центральной Азии, тренировка привычки обращения с ними формируют потребность в мобильности как отдельной необходимости и порой удовольствия.

Наконец, я хочу для интерпретации современных перемещений использовать понятие «переселение народов». Несмотря на все риски аналогий между очень разными историческими эпохами, мне представляется важным указать на временную глубину, преемственность и цикличность движений, с одной стороны, и, с другой стороны, на постепенные тектонические сдвиги в распределении культур, языков и даже генетических особенностей, – сдвиги, которые не всегда могут быть видны в горизонте нескольких десятилетий. Мне думается, что надо видеть и эту перспективу тоже, поскольку в ней происходят новые массовые смешения и гибридизации, конструируются новые культурные типы и предпочтения, формируются новые сообщества и идентичности. Браки местных и приезжих, дети приезжих, которые рождаются и растут на новой земле и говорят на языке местных жителей, перемещение (туда и обратно) вслед за приезжими музыкальных и пищевых вкусов, которые становятся новой модой и т. д. – всё это отдельные и сиюминутные симптомы таких трансформаций. Они собираются вместе и образуют глобальные тенденции, которые становятся видны по прошествии какого-то времени и лишь на дистанции от хаоса настоящего момента. Неочевидность этого тектонического сдвига и неясность его последствий не означает, тем не менее, что мы не ощущаем, иногда в виде неясных и иррациональных страхов и беспокойств, неизбежности самого этого процесса появления совершенно новых культурных форм, приобретающих свою собственную силу и логику.

 

2. Мигранты

 

Я сознательно не использовал в первой части своего текста термины «миграция» и «мигранты», хотя в своём первоначальном смысле последние являются синонимами «движения» и «движущихся людей». Однако преимущественно негативное в последнее время употребление слова «мигрант» в России, куда в большинстве своём едут и летят жители Центральной Азии, заставляет меня рассматривать его как отдельную категорию, указывающую на особые ситуации, в которых оказываются движущиеся люди. Нетрудно заметить, что в общественной дискуссии это слово употребляется выборочно и охватывает не все вообще типы перемещений, а лишь некоторые из них, для чего вводятся различные дополнительные признаки или критерии. Почему же и каким образом некоторые движущиеся люди оказываются в исключительном положении «мигрантов»?

Парадокс нынешней эпохи состоит в том, что, чем более массовым, масштабным и быстрым становится движение людей, тем больше в обществах и странах создаётся правовых, политических, социальных и культурных, включая сферу идеологии и представлений, препятствий и регламентов, с помощью которых мобильность регулируется и направляется. Движение, становясь важной характеристикой (пост)современности, не меняет общественное устройство, которое остаётся иерархическим и антагонистическим. Но движение придаёт этим иерархиям и антагонизмам ещё одно, «мигрантское», измерение, которое становится важным элементом распределения статусов, богатств и возможностей. Точнее говоря, этих измерений много, и я попытаюсь их обозначить, отталкиваясь от классификации причин возрастания мобильности, предложенной выше. Я упомянул, в частности, постимперскость, капитализацию и пролетаризацию, присвоение глобального пространства и переселение народов.

Самой очевидной является постимперская, или постколониальная, ситуация. В ней бывшие различия между «центром» и «окраинами», которые имели в прошлом осязаемую и измеряемую территориальную величину, сохранились, потеряв теперь, правда, ощущение пространственности. Части бывшей единой империи, сросшись за многие десятилетия и века, по-прежнему и после распада единого государства нуждаются друг в друге – в ресурсах, финансах, рабочих руках, военной поддержке, технологиях и идеях – для поддержания своего собственного существования и легитимности. Взаимная зависимость имеет неизбежно, как и прежде, свои диспропорции, которые после конца СССР не только не уменьшились, но во многих отношениях даже возросли. В прошлом единое российское подданство и советское гражданство служили, безусловно, инструментом колонизации и русификации, но, помимо подчинения, они несли дополнительные модернизационные и эмансипаторские последствия и эффекты. В условиях же, когда из модернизированных и эмансипированных регионов их жители потянулись в «центр», лишение общего гражданства и вообще лишение какого-либо устойчивого правового статуса стало новой стратегией господства над «окраиной» и её жителями. Прежние просветительские и культуртрегерские устремления окончательно уступили место прагматичному расчёту, где утопизм превратился в лишнюю статью расходов.

Новым средством колонизации стал статус и ярлык «нелегала» вместо прежних «туземца» и «нацмена». «Нелегальность», которая в разных своих формах сопровождает большинство выходцев из Центральной Азии на протяжении всего их путешествия в Россию и другие страны, является одновременно и средством сверхэксплуатации, и заменой расстояния, – которое в прошлом отделяло жителей «центра» от населения «окраин», создавая между ними неформальные отношения «старших» и «младших», – на новый способ отдаления. Упрекая понаехавших в «нелегальности», Россия делает всё возможное, чтобы сохранить эту серую зону, которая является условием постколониальной заботы и подчинения и приносит только материальные и символические выгоды. Конечно, для «нелегального мигранта» остаётся возможность стать «гражданином» и даже занять высокие позиции в новой ситуации, как когда-то «туземец» и «нацмен» могли стать царским генералом или членом ЦК, но этот путь требует дополнительных сверхусилий, преодоления многочисленных преград и неоднократного доказательства своей лояльности.

Пролетаризация центральноазиатских сельских жителей совершается не просто как движение из деревни в город, но ещё и как движение из одной страны в другую. Это создаёт не только возможность двойной эксплуатации «мигрантов» как рабочих и одновременно бесправных иностранцев, но и затрудняет формирование выраженной классовой идентичности и классового сопротивления у новых пролетариев. Причём осознание себя рабочим классом не происходит ни в стране исхода, ни в стране пребывания.

В России, где «мигранты» работают и создают прибавочную стоимость, их рассматривают как «гастарбайтеров» и «рабов», которые не являются «электоральной» силой, будто бы мешают местной экономике развиваться, искажают рынок труда своими низкими зарплатами, увеличивают криминальность, т. е. создают массу «проблем» и «угроз». Даже местные левые партии не готовы признать в них свою аудиторию, о правах которой стоило бы заботиться и чьей классовой мобилизацией заниматься. В самой Центральной Азии, куда «мигранты» возвращаются с заработанными средствами, они также не воспринимают себя и не воспринимаются окружающими в качестве пролетариата, а выступают скорее в роли своеобразного «среднего класса», успешно совершившего некую коммерческую сделку где-то за рубежом. У себя «дома» такие «гастарбайтеры» старательно поддерживают и воспроизводят все престижные атрибуты сельских богачей, членов общины и сторонников «традиционного» уклада, пусть и в изобретённом виде. Такой способ вхождения в капиталистический мир не позволяет выходцам из Центральной Азии осознать свои интересы как «пролетарские» и бороться за них, что только усиливает их угнетённое положение в новой ситуации.

Здесь я хочу уточнить ещё один важный пункт. Само движение не является только «пролетарским» по своему смыслу. В нём участвуют и представители бизнеса, которые свои накопления пытаются сохранить и капитализировать за границей, и городская образованная молодёжь, надеющаяся войти в когорту «белых воротничков», и деятели культуры и науки, которые ищут свободы вдохновения и признания в других странах, и так далее. Но эти группы центральноазиатского населения часто остаются незамеченными в публичных фобиях, не выделяются в качестве «гастарбайтеров» и даже занимают вполне высокостатусные позиции в новом обществе. Однако многие из них также находятся под постоянной угрозой оказаться в «пролетарской» логике существования. Подчинение, которое не сводится только к «пролетаризации», а имеет более широкий контекст, приписывает людей к тем или иным категориям, оставляет им очень небольшой выбор разных правовых, профессиональных и социальных путей, и в итоге подталкивает в нишу бесправных рабочих, из которой выбраться уже непросто.

Следующий фактор, который связан с доступом к инфраструктурам и технологиям мобильности, также создаёт свои разграничения и иерархии. Последние связаны с умениями, навыками, психофизическими возможностями, а также, на чём я намерен сделать ударение, с наличием необходимых финансов и связей, которые позволяют осуществить этот доступ. Важным условием является наличие и количество посредников между человеком и средствами мобильности.

Формирование иерархий начинается с момента принятия решения, когда выясняется, кто в состоянии по своим личным качествам отправиться в дальнюю и долгую дорогу. Это решение предопределяет, кто будет кормильцем и кто иждивенцем, кто при всех повышенных рисках получит больше символических и моральных бонусов, и как в будущем распределятся роли и статусы в семье и общине. В зависимости от наличия средств и умений выезжающий выбирает между стратегиями индивидуального поиска счастья или же, чаще, включения в сети, внутри которых каждому отводится определённое место и налагаются строгие ограничения на любые проявления самостоятельности. Сеть является посредником между человеком и технологиями, она даёт ему деньги на первые шаги, она его охраняет и страхует, она объясняет, куда он должен пойти и что сделать. Социальная сеть, которая ведёт человека по проторенной колее, даёт гарантии и утверждает привычный порядок отношений, воспроизводит собственные формы господства и подчинения между старшими и младшими, мужчинами и женщинами, первопроходцами и последователями, «шустрыми» и «ведомыми». Технологии и инфраструктуры глобализации для многих оказываются, парадоксальным образом, способом воспроизводства и даже усиления «традиционных» коллективистских практик и убеждений.

Я хочу заметить также, что сети, определяя, что и как должен делать каждый её участник, усугубляют стигматизацию последних в качестве «нелегальных мигрантов» и «гастарбайтеров». Попадая в сеть, человек сразу оказывается в той социальной нише, которая уже нагружена заданным набором обязательств и прав, символов и идентичностей. Выходец из Центральной Азии, которого старший родственник или знакомый сажает в самолёт, затем везёт к месту работы и так далее, обречён быть «мигрантом», так как других путей у него не остаётся.

И, наконец, «переселение народов». Я говорил о том, что этот процесс приводит к изобретению и взращиванию новых гибридных культурных форм и типов. При этом конструирование и «материализация» этих форм и типов происходит через выстраивание в иерархии, приписывание к определённым – высшим или низшим – позициям в общественных классификациях, применение целого набора правил и техник признания и исключения. В частности, в этих процессах отсылки к «культуре», «религии» и «расе» – по отдельности или в различных совместных комбинациях – превращаются в необходимый атрибут выделения «мигрантов» в отдельную категорию движущихся людей.

«Мигрант» – это тот, кто обязательно наделён признаками «чужого». «Чужыми» должны быть физический облик, вера и религиозные практики, культурные привычки. Центральноазиатские носители европеоидных и монголоидных черт становятся «чёрными», центральноазиатским культурам, которые почти полтора столетия переживали масштабную модернизацию внутри Российской империи и Советского Союза, приписывается чуть ли не архаичность и «традиционализм», центральноазиатский ислам, который только-только заново воссоздаётся после атеистической эпохи и несёт на себе печать эклектики и внутренней противоречивости, уже выглядит как потенциальная гомогенная «угроза» и христианам, и атеистам. Дискурсивная расиализация, культурная и религиозная стигматизация, которой подвергается значительная часть перемещающихся между странами людей, оказываются условием вхождения в новую ситуацию постоянного движения. Новые обобщающие идентичности и унизительные клички легитимируют, пусть даже негативным образом, совершающееся перераспределение пространства. При этом наделение тем или иным правовым, профессиональным или классовым статусом ставится в зависимость от культурных и биологических характеристик. Эссенциализация последних, несмотря на кажущуюся релятивизацию культуры в движении, только усиливается и выходит с уровня отдельных стран и регионов на глобальный уровень.

Завершить своё краткое эссе о движении и мигрантах в Центральной Азии я хочу не выводами, а чем-то вроде вопрошания. Наступившая эпоха открывает для людей много новых шансов, но в то же время она создаёт новые виды зависимости и подчинения. Как будут использованы эти шансы? Осознаются ли все риски? Для ответов на эти вопросы необходимо, как мне кажется, избрать особую точку зрения, которая позволяла бы видеть более широкий временной и пространственный контекст, не сосредотачивалась бы на деталях, какие бы чувства гордости или обиды они не вызывали, не была бы привязана к той или иной национальной лояльности и принадлежности. От того, как это получится и получится ли в принципе, можно надеяться на возникновение какого-то нового диалога о новой эпохе, диалога, которого нам пока так не хватает.

 
СОДЕРЖАНИЕ АЛЬМАНАХА ШТАБА № 1

 


 

[1] Исследования проводятся при поддержке гранта РГНФ “Проблемы межкультурного взаимодействия мигрантов из Центральной Азии и российского общества” № 11-01-00045а Назад