Дефамилизация в советской фантастике 1950-1970-х (авторка: Оксана Шаталова)

Светлое прошлое

Иллюстрация к первому книжному изданию романа И. Ефремова «Час Быка». Художники: Г. Бойко, И. Шалито. М.: Молодая гвардия, 1970

 

Светлое прошлое: фантазм дефамилизации в советской фантастике 1950-1970-х гг.

 

Оксана Шаталова 

 

Вступление

 

Этот текст посвящен сюжету дефамилизации в советской послевоенной фантастике, а именно сюжету общественного воспитания детей, который являлся «бродячим» в фантастической литературе 50-70-х гг. В коммунистическом будущем, рисуемом фантастикой того периода, общественной нормой признано не семейное, а коллективное воспитание молодого поколения: дети с самого нежного возраста [1] живут не в семьях, а в воспитательных учреждениях-интернатах, где о них заботятся профессиональные педагоги. Родители из воспитательного процесса не исключены — дети с ними периодически встречаются, испытывают к ним теплые и дружеские чувства, но все-таки чаще общаются с учителями. То есть семейное воспитание как таковое отсутствует, соответственно, отсутствует и семья в традиционном понимании. Женщина не считается в таком футуристическом обществе, как сказала бы Крупская, «естественной воспитательницей» [2] и домашней работницей «от природы» и реализует себя прежде всего в профессиональной сфере. Но если мы обратимся не к фантастике, а к текстам «реалистическим», определявшим советский гегемонный дискурс семьи — к директивам власти, официальной прессе, популярной психологии, беллетристике — то заметим, что в этих текстах женская гендерная роль представлена в гораздо более традиционном ключе. «Реалистические» тексты вменяли женщине в ее «природную» обязанность воспитание детей и домашний труд [3], в то время как современная им фантастика рисовала счастливое коммунистическое будущее, где женские обязанности трактовались иначе, в духе женской эмансипации. Таким образом, в советском публичном поле 1950-1970-х гг. зияла дискурсивная развилка. Рассмотрению и осмыслению этого «двойного сообщения» (double bind) и посвящена настоящая статья. 

 

Иллюстрация А. Побединского к первому книжному изданию романа И. Ефремова «Туманность Андромеды» (глава «Школа третьего цикла»). М.: Молодая гвардия, 1958. Нажмите, чтобы посмотреть полную версию изображения

 

Я рассмотрю только один сюжет дефамилизации, связанный с общественным воспитанием детей, хотя можно было выбрать и другие, — например, сюжет преодоления института брака, который тоже встречается в фантастической литературе. Но я выбрала тему воспитания ввиду того, что в советской фантастике она представлена наиболее внятно. Для иллюстрации я использую произведения таких влиятельных в СССР писателей-фантастов, как Иван Ефремов и братья Стругацкие (хотя подобные сюжеты встречаются и у других авторов), — в частности, романы И. Ефремова «Туманность Андромеды»  (1957) и «Час Быка» (1970) и произведения А. и Б. Стругацких из цикла «Мир Полудня» — повести «Далекая Радуга» (1964) и «Полдень, XII век» (1960-е). В качестве «реалистических» текстов — данных в сравнении с фантастической литературой — я использую в основном материалы журнала «Работница» 1950-1970-х гг., образца официальной прессы, очевидно связанного с «женским вопросом», а значит, и с вопросом воспитания детей. Мой интерес к сюжетам фантастики вызван политическими и активистскими мотивами, и для анализа этих произведений я использую квир-феминистскую оптику. 

 

«Беспрерывное изменение» 

 

Начну с того, что сюжеты преодоления семьи для советского дискурса отнюдь не случайны, а закономерны, поскольку они являются производными марксистского дискурса, сакрального источника советской идеологии. Сами базовые, фундаментальные установки марксизма заставляют мыслить нуклеарную семью как неустойчивую молекулу буржуазной эпохи. Марксизм вообще релятивизирует традицию, трактуя ее как временную веху, поскольку исходит из установки на радикальное становление. Узловая точка марксистского дискурса сосредоточена в означающих развитие и историчность (некоторые авторы говорят даже о «радикальной историчности» [4]). Человек, согласно Марксу, находится в состоянии постоянного обмена с материальным миром, и двигателем этого обмена являются не некие внешние силы, но производственная деятельность самого же человека, или праксис. Человек преображает природу, адаптируя ее под собственные нужды. В свою очередь, изменившиеся в результате этой деятельности производительные силы и общественные отношения меняют самого человека, его «сущность». Эта «сущность», согласно Марксу, есть «совокупность общественных отношений», — то есть отношений собственности и форм разделения труда. Отсюда известная фраза Маркса:  «...вся история есть не что иное, как беспрерывное изменение человеческой природы» [5]

В докоммунистические эпохи человек отчужден от продуктов своего труда и подчинен им, поскольку не опознает их как дело рук своих и воспринимает как косную природу. А именно, человек подчинен таким собственным творения м, как государство, идеология, религия, мораль, деньги. Однако футурология Маркса обещает всем нам хэппи-энд. Праксис, разворачиваясь во времени, ведет к развитию производительных сил, обобществлению средств производства и преодолению отчуждения, то есть к коммунизму. Иными словами, коммунизм есть общественное устройство, при котором человек берет под свой контроль доныне неподвластные ему общественные силы и открывает принципиально новые возможности развития: «Чем иным является богатство, как не полным развитием господства человека над силами природы, т. е. как над силами так называемой «природы», так и над силами его собственной природы?... Человек здесь не воспроизводит себя в какой-либо одной только определенности, а производит себя во всей своей целостности, он не стремится оставаться чем-то окончательно установившимся, а находится в абсолютном движении становления» [6]

Семья как общественная конфигурация включена в ту же логику радикального становления. Марксистское прочтение темы семьи предъявлено в классическом труде Энгельса «Происхождение семьи, частной собственности и государства». В этой книге понятие «историчность» иллюстрируется историей форм семьи, их трансформаций в зависимости от характера общественного производства — начиная от группового брака и заканчивая буржуазной моногамией. Конкретные формы семьи будущего Энгельс предсказывать не решается. Его симпатии лежат целиком на стороне «единобрачия», но взятый разгон процессуальности не позволяет Энгельсу возвести свои симпатии в абсолют. И он завершает главу констатацией того, что форма семьи будущего современникам неизвестна [7]. По поводу «женского» репродуктивного труда, в том числе воспитательного, Энгельс отзывается вполне определенно: «Уход за детьми и их воспитание станут общественным делом» [8]

 

«Колхозницы требуют» 

 

Разработка идей, образов, моделей радикального становления — вполне в логике классиков марксизма — разворачивалась после революции 1917 года отнюдь не в области фантастики. Послереволюционное десятилетие зачастую определяется экспертками как «время радикального переустройства института семьи и сексуальной революции в России» [9]. Действительно, в постреволюционные годы идеи обобществления репродуктивного труда и воспитания детей циркулировали не только на литературных страницах, но и в поле актуальной политики. Многие участники общественной дискуссии разделяли ортодоксальный марксистский консенсус о том, что изменение общественного устройства влечет за собой изменение форм семьи, — но характер этого «изменения» был не прояснен и трактовался широко. Тема общественного воспитания детей была в 20-е годы одной из самых популярных и раскрывалась веером позиций. Например, Александра Коллонтай, представлявшая не самый радикальный полюс, ратовала за социальную защиту матерей и общественное воспитание детей (в яслях), подчеркивая при этом, что большевики не собираются разрушать семью как социальный институт. По мнению Коллонтай, дети должны пребывать под родительской опекой, в то время как государство обязано создать условия для легкого материнства, — чтобы на долю матерей приходился преимущественно не тяжкий труд, но родительские радости [10]

Однако озвучивались и более радикальные позиции — с требованием собственно «разрушения семьи». В частности, такую позицию отстаивал экономист Леонид Сабсович, разрабатывавший в конце 20-х — начале 30-х гг. проекты новых социалистических городов. Нам особенно интересна его трактовка воспитания, поскольку сходная позиция и закрепится позже в советской послевоенной фантастике. В социалистическом «соцгороде», проект которого отстаивал Сабсович, дети должны жить отдельно от родителей и воспитываться профессиональными педагогами. Такая форма общественной опеки для Сабсовича принципиальна, он на ней категорически настаивает, — и дело тут не только в «освобождении женщины», но и в том, что новый социалистический человек с новой коллективистской психологией не может появиться при интуитивном воспитании «старой закалки»: «Мы стремимся создать новых людей, которые были бы избавлены от многочисленных отрицательных черт и уродливостей, являющихся естественным продуктом капиталистического строя и мелкобуржуазного уклада жизни...» [11]. Он определяет задачу воспитания как «революционную переделку человека» [12].

Оппоненты Сабсовича отвечали ему аргументами о преимуществах материнского воспитания в силу естественной родительской любви. На эти возражения Сабсович реагировал как непримиримый конструктивист: «Вопрос о «естественной», биологической связи родителей и детей…  — все эти вопросы выдвигаются преимущественно не рабочими и не работницами, а некоторой частью нашей интеллигенции, пропитанной мелкобуржуазными «интеллигентскими» предрассудками. Исключительная любовь к своим детям имеет в своей основе, конечно, не столько «естественные», биологические факторы, сколько факторы социально-экономические. При социалистической организации жизни… разовьется любовь к детям вообще… Каждая мать будет понимать, что она не может дать своим детям то, что им даст правильно организованное общественное воспитание… каждая мать предпочтет не сама воспитывать своего ребенка, а предоставить его воспитание обществу, точно так же, как сейчас каждая предпочитает отдать своего ребенка учиться в школу, зная, что с этим обучением она сама… справиться не сможет…» [13]. И далее: «В последнее время московские работницы на ряде фабрик требовали превращения дневных яслей в ночные… Не менее интересно, что такое отношение к этому вопросу высказывают и крестьянки-колхозницы: они требуют немедленной организации обобществления приготовления пищи и общественного воспитания детей…» [14]

Напомню, что это рассуждения не писателя-фантаста, а чиновника Госплана, и прозвучали они в рамках обсуждения первого генерального плана развития народного хозяйства СССР. 

 

«Профессия воспитания»

 

Однако скоро подобные рассуждения сходят на нет. Общественная дискуссия завершается [15], побеждают консервативные тенденции [16]. В 30-е годы и далее, посредством официальной пропаганды и административно-правового давления в СССР начинает утверждаться в качестве единственно нормального союза гетеросексуальная, парная, детная, совместно проживающая, долговременная и умирающая в один день семья. Узловой, конститутивной точкой фамилиалистского дискурса становится понятие мать; посредством позитивных и негативных правовых и пропагандистских мер стимулируется детность и многодетность [17]. Материнство и материнское воспитание провозглашаются естественным долгом женщины перед государством (используется даже сакральная лексика — «святой долг» [18]). Таким образом, государство отказывается взять на себя груз домашнего труда, включающего уход за детьми. Формулой советской эмансипации женщин становится не освобождение от репродуктивного труда, а участие в общественном производстве и повышение уровня социальной защиты, тогда как домашний труд остается неизменной женской обязанностью [19]. Итого, в СССР произошла своего рода оптимизация рабочей силы за счет женщин: которые использовались как ресурс продуктивного труда на производстве, ресурс производства рабочей силы для производства и ресурс репродуктивного труда для воспроизводства той же рабочей силы. 

 

Фото, иллюстрирующее статью директрисы школы-интерната А. Нестеренко «Снаряжая в путь». Работница. 1963. № 12. Нажмите, чтобы посмотреть полную версию изображения

 

Вместе с тем — и здесь начинается самое интересное — нельзя сказать о категорическом отказе государства от идеи общественного воспитания детей. Вообще, советский официальный дискурс никогда полностью не отказывался от риторических конструкций революционного периода, но лишь наращивал и утяжелял эти конструкции-мантры. Прежде всего, роль школы — и других сопутствующих семье воспитательных институтов — всегда подчеркивалась как важная (из советской педагогической формулы «семья и школа» «школа» не исчезала никогда). Во-вторых, не была забыта и идея несемейного воспитания; а именно — во время хрущевской оттепели эта идея «оттаяла» и вновь, как в 20-х годах, приобрела актуальность. В 1956 году (то есть незадолго до выхода в свет романа И. Ефремова «Туманность Андромеды») было принято постановление ЦК КПСС и СМ СССР «Об организации школ-интернатов». Риторика тех лет напоминает послереволюционную: «Огромное значение имеет решение XX съезда КПСС о создании школ-интернатов, которые призваны способствовать еще большему приобщению женщин-матерей к общественному труду и активной общественной деятельности… Школы-интернаты являются «ростками коммунизма», у них большое будущее» [20]. Подобные школы стали открываться в городах и весях СССР. Они планировались как добровольные платные учреждения (плата назначалась в зависимости от заработка родителей), где дети обеспечиваются жильем, питанием, одеждой и учебниками. Прежде всего в интернаты принимались дети «одиноких матерей, инвалидов войны и труда, сироты, а также дети, для воспитания которых в семье отсутствуют необходимые условия» [21], но такая система льгот понималась как временная. К 1960 году в подобных учреждениях обучалось более 300 тыс. учащихся [22]; в 1959 году было принято очередное постановление ЦК КПСС и СМ СССР — «О мерах по развитию школ-интернатов в 1959-1965 гг.», в котором ставилась задача довести к 1965 году количество воспитанников до двух миллионов человек; в будущем же, по словам Хрущева, предусматривалась возможность «всех детей школьного возраста… воспитывать в этих школах на полном государственном обеспечении» [23]. В конце 50-х — начале 60-х гг. пресса формировала общественную репутацию школ-интернатов практически в духе Сабсовича, живописуя преимущества профессиональной социалистической педагогики перед семейной. Эти преимущества озвучивались в том числе устами матерей воспитанников: «Не скрываем, что в первые дни мы беспокоились, думали, как-то сложится их жизнь в стенах новой, небывалой школы. Но все наши тревоги и сомнения давно развеялись. Нашим ребяткам очень хорошо, они получают правильное воспитание. В интернат привезли детей из семей с разными условиями жизни, ребят с разными характерами, с разной дисциплиной, но воспитатели и педагоги сумели найти подход к каждому ребенку, и мы, родители, поражаемся тем большим и хорошим переменам, которые произошли в поведении и учебе наших ребят» [24]. В другом материале, за авторством директрисы школы-интерната, приводились примеры токсичного поведения родителей, с последствиями которого приходилось бороться воспитателям: «Сидели здесь, в кабинете. Слава говорил зло, глядя отцу в глаза: «Не люблю тебя, ты деспот! Ты меня только и знал, что бить! Даже когда я виноват не был. Ты ненавидишь меня». — Вот таким он всегда был, — сказал отец. Нет, не всегда. От несправедливых отцовских обид родилась в Славе злость ко всем. А теперь он просто понял, что все-то тут не при чем, что виноват только отец» [25]. Усилиями внимательных, чутких педагогов «Славка оттаял, почувствовав, что к нему хорошо относятся…». 

Очевидно, что переселение всех советских детей в школы-интернаты было невозможно, прежде всего, по материальным причинам. В постхрущевское время мода на интернаты схлынула, хотя институт продолжал существовать и далее. Но даже в конце 50-х — начале 60-х, когда образ коллективистского воспитания вознесся до идеологических вершин, ощущалась его несбыточность. Отсюда в прессе, одновременно с прославлением интернатов, настойчиво звучали призывы к родителям расширять свой педагогический кругозор. Раз уж невозможно поручить каждого ребенка заботам профессионала, то «профессионалом поневоле», вернее, просвещенным любителем, призван стать биологический родитель, прежде всего мать. «Конструктивистская» теория в сочетании с семейной практикой рождала дидактический, менторский тон прессы в обращении к родителям, облекала матерей новой обязанностью и виной. В «оттепельных» публикациях нет доверия «природному» воспитательскому чутью, напротив, часто приводятся примеры педагогической неграмотности кровной родни: «— А знаете, что, товарищи, — обратился я к своим собеседницам, — давайте сейчас сообща и вполне самокритично обсудим... Что было правильно в нашем отношении к Павлику и Феде за это время, и в чем мы допустили, сами того не замечая, ошибки?... Матери согласились. И до чего же поучительной оказалась наша беседа! Мы разобрали наши слова и действия и поняли, что за такое короткое время сделали несколько педагогических ошибок. Начать хотя бы с того, что, услышав разговор малышей, мы рассмеялись... Помогут научиться правильному подходу к детям и подобные собеседования, и чтение педагогической литературы, и лекции на тему воспитания. Одно ясно: как бы мы ни были заняты, мы обязаны овладеть профессией воспитания» [26]. Т. е. «научная», «правильная», «социалистическая» педагогика должна была стать очередной общественной (читай: неоплачиваемой) нагрузкой женщины. Государство навязывало семье — и в первую очередь матери как «естественной воспитательнице» — обязательство не только материального обеспечения и первичной социализации детей, но и надлежащей идеологической индоктринации: «Коммунистическое воспитание подрастающего поколения, развитие его физических и духовных сил является важнейшей обязанностью семьи», «Родители должны воспитывать своих детей в духе морального кодекса строителя коммунизма…» [27]. Пресса нередко упрекала родителей в том, что они увиливают от своего воспитательного долга, перекладывая его на школу [28], т. е. родители, особенно мать, должны были выполнять функции семейного политрука. 

Важно заметить, что 50-е, при всей оттепельной романтике, являлись лишь бледным флэшбэком, а не повторением 20-х. Главное отличие риторики 50-х от 20-х — неоспариваемый статус парной семьи, авторитет института брака, нисколько не поколебленный модой на интернаты. В хрущевской прессе, настаивающей на профессиональной педагогике, сложно обнаружить откровенно эссенциалистские тезисы, но еще сложнее найти антифамилиалистские. Позже, в 70-х, к пассажам о педагогическом ликбезе добавится уже очевидно эссенциалистский аргумент о кровнородственной связи [29], которую не заменят никакие знания. 

Резюмируя эту часть, можно сказать, что в сталинское и послесталинское время произошел не отказ от идеи общественного воспитания детей, а ее дерадикализация, точнее, замирение с фамилиализмом. Вместе с тем официозная советская риторика по-прежнему оставалась модернизационной и провозглашающей эмансипацию на всех фронтах. Совсем отказаться от темы радикальной модернизации власть не могла. «Радикальная историчность», «абсолютное движение становления», культ изменений и новизны — это учреждающие символы веры для СССР. Такие же, как означающие «партия», «Ленин» и «коммунизм», о которых Алексей Юрчак в книге «Это было навсегда, пока не кончилось» говорит как о синонимах и о едином господствующем означающем официального дискурса [30]

«Ломка старого», учреждение всего «нового» («новая коммунистическая семья», «новый человек», «новая женщина») и примыкающее к «новому» «светлое будущее» в этом смысле также являются синонимами «Ленина», «партии» и «коммунизма», то есть опорными означающими советскости: «Коммунизм утверждается в решительной ломке всего старого, отжившего и отживающего свой век», «На нашей советской земле вырос новый человек, с новыми, светлыми представлениями о жизни и о своем месте в ней, с новым отношением к труду...» [31], «…родилась на земле новая женщина. Не отдельные горстки феминисток или отдельные отряды смелых борцов за справедливость, а вообще н о в а я   ж е н щ и н а…» [32]. Государство упорно провозглашало советскую жизнь как «новую жизнь», советскую семью как «новую семью», — но в то же самое время очерчивало сферу эдипальной семьи как заповедную и не терпящую инноваций: «…человек начинается в семье. И если говорить о значении традиций в воспитании, то прежде всего надо говорить о традициях в семье» [33]

 

«Святая должность» vs. «слепой инстинкт» 

 

Таким образом, сама властная риторика не была монолитной и демонстрировала дискурсивные расколы. От официального дискурса откололись и более крупные куски, одним из которых и была советская фантастика, утверждавшая дефамилизацию вплоть до «застойных» 70-х. Самые неудобные идеи 20-х годов — общественное воспитание детей, отказ от брака — были вытеснены из области общественной дискуссии в область фантазий, — собственно, в фантастику, которая была радикальнее реальности даже в самые «оттепельные» годы (пример: романы Ефремова, отрицающие институт брака). Иными словами, эти идеи были вытеснены из области политики в область «прекрасного далёка» [34], которое может вытерпеть то, что в настоящем неприемлемо. Проект дефамилизации как бы резко отъехал далеко вперед, став почти неразличимым. 

 

Сравнение дискурса воспитания детей в советской официальной прессе и советской фантастике (1950-1970-х гг.)

 

Советская пресса 

 

1958

…велика роль в коммунистическом воспитании и семьи, являющейся первичным коллективом социалистического общества. В семье дети впервые знакомятся с тем, что такое «хорошо» и что такое «плохо», узнают о трудовой деятельности взрослых, об отношении взрослых к происходящим событиям… Недооценка родителями своей роли в идейно-политическом воспитании детей, в формировании их взглядов и убеждений  — явление весьма распространенное. Вот и проистекают просчеты и ошибки в воспитании некоторой части молодежи. Вот и вырастают иногда в трудовых советских семьях эгоисты, барчуки, нытики.

Панфилова Т. Заметки директора школы // Работница. 1958. № 1. С. 29. Тираж 1 800 000 экз.

 

1963

…материнство – это и высокая обязанность женщины. Она не ограничивается лишь заботой о здоровье, теплой одежде и сытном обеде. Мать первой объясняет ребенку понятия хорошего и дурного, от нее во многом зависит, вырастет ли ее сын преданным ленинским идеалам, правдивым, добрым, коллективистским, каким должен быть советский человек. Матери надо много знать, чтобы суметь ответить на многочисленные вопросы о том, что видит ребенок ежедневно, что слышит по радио. Вот почему очень важно для женщины постоянно читать, заниматься самообразованием, даже если она только ведет домашнее хозяйство.

Иващенко О. Как завещал Ленин // Работница. 1963. № 2. С. 3. Тираж 4 000 000 экз.

 

Советская фантастика и футурология

 

1957

– Одна из самых величайших побед человечества – это победа над слепым материнским инстинктом и понимание, что только коллективное воспитание детей специально обученными и отобранными людьми может создать человека нашего общества. Теперь нет и прежней, почти безумной материнской любви – давно уже каждая мать знает, что весь мир ласков к ее ребенку, а не опасен для него, как прежде. Вот и исчезла инстинктивная любовь волчицы, возникшая из животного страха за свое детище… …величайшее счастье – доставлять радость другому существу – теперь доступно любому человеку любого возраста. То, что в прежних обществах было возможно лишь для родителей, бабушек или дедушек, а более всего для матерей… Зачем обязательно быть с маленьким? Ведь это тоже пережиток тех времен, когда женщины вынужденно не могли быть со своими возлюбленными. Вы будете всегда вместе, пока любите…
– Не знаю, но подчас есть такое неистовое желание, чтобы рядом шло крохотное, похожее на него существо, что стискиваешь руки и… нет, я ничего не знаю…
– Есть Остров Матерей. Там живут те, кто хочет сам воспитывать своего ребенка: например, потерявшие своих любимых…
– О нет, не это! Я чувствую в себе так много силы, и я уже раз была в Космосе…

Ефремов И. Туманность Андромеды. Научно-фантастический роман. Продолжение // Техника – молодежи. 1957. № 9. С. 31. Тираж 500 000 экз. 

 

Советская пресса 

 

1963

И неправы те родители, которые пытаются свои обязанности по воспитанию детей переложить на школу, на общество... Мы не всегда правильно рассказываем детям, что такое добро и зло, человеческое благородство и непорядочность. Чтобы правильно воспитывать детей, родителям нужны элементарные педагогические знания. Сейчас есть у нас родительские университеты и лектории, школы матерей, проводятся педагогические чтения. Пусть таких учреждений станет еще больше!

Слово к родителям. Интервью «Работницы» с президентом Академии педагогических наук РСФСР И. А. Каировым // Работница. 1963. № 8. С. 2. Тираж 4 000 000 экз.

 

1967

А что же дальше будет с семьей? Приходилось даже слышать мнение, что в будущем семья, как ячейка общества, вообще исчезнет. Уверен, что это не так. Семья сохранится и в будущем, потому что понятие Человек как бы состоит из двух равных половинок. Мужчина никогда не почувствует себя полноценным мужчиной без женщины, а женщина тоже не осознает полностью свою человеческую суть без достаточно устойчивой и прочной связи с мужчиной, без того, чтоб не быть женой и матерью. Всегда останется великое счастье и великая ответственность материнства и отцовства.

Гансовский С. Семья // Работница. 1967. № 9. С. 18. Тираж 10 000 000 экз. 

 

Советская фантастика и футурология

 

1958 [35]

Учитель – в его руках будущее ученика, ибо только его усилиями человек поднимается все выше и делается все могущественнее, выполняя самую трудную задачу – преодоление самого себя, самолюбивой жадности и необузданных желаний…

…Воспитание нового человека – это тонкая работа с индивидуальным анализом и очень осторожным подходом. Безвозвратно прошло время, когда общество удовлетворялось кое-как, случайно воспитанными людьми, недостатки которых оправдывались наследственностью, врожденной природой человека. Теперь каждый дурно воспитанный человек – укор для всего общества, тягостная ошибка большого коллектива людей.

Ефремов И. Туманность Андромеды. М.: Молодая гвардия, 1958. С. 114, 116. Тираж: 165 000 экз.

 

1962

Экипаж «Галактиона» ринулся в комнату и застрял в дверях. Учитель Тенин смотрел на них и думал… ничего не думал. Он очень любил их. Он всегда любил их. Всех. Всех, кого вырастил и выпустил в Большой Мир. Их было много, и лучше всех были эти. Потому что они были сейчас.

Стругацкий А., Стругацкий Б. Возвращение (Полдень, 22-й век). М.: Детгиз, 1962. Тираж 115 000 экз.

 

1964

– …Только хорошо бы отдать его всетаки в интернат. Матвей махнул рукой. – Не может быть и речи, – сказал он. – Она не отдаст. И ты знаешь, сначала я спорил, а потом подумал: «Зачем? Зачем отнимать у человека смысл жизни?».

Стругацкий А., Стругацкий Б. Далекая Радуга. Первое издание: Стругацкий А., Стругацкий Б. Далекая Радуга. М.: Молодая гвардия, 1964. Тираж 100 000 экз. 

 

Советская пресса 
 

1975

...Над долгом стирки
И шитья
Восходит свет
Тепла и мира.
И переполнена квартира
Родным порядком бытия.
Я знаю – на моих плечах
Все держится:
Дела и вещи.
Мне нравится
Забота женщин
Всю жизнь
Лелеять свой очаг.
Надеждой
Для ребенка быть.
В его глазах
Читать доверье.
Не испытать
Высокомерье
К тому, что надо
Печь и мыть…

Щипахина Л. Быть женщиной // Работница. 1975. № 6. С. 20. Тираж 13 020 000 экз.

 

1975

…самое сладкое бремя, самая святая должность на земле – материнство…

Костыгова Т. Святой долг // Работница. 1975. № 6. С. 28. Тираж 13 020 000 экз. 

 

1976

…семья, в силу глубокой специфичности ее воздействия на ребенка, – обязательный фактор нормального воспитания.

Сейчас отдельные западные социологи… отрицают необходимость семьи вообще и для воспитания детей в частности. Дескать, в будущем заботу о детях возьмет на себя государство, а родители им будут не нужны, так же, как и они родителям. Любовь к детям, чувства отцовства, материнства и ответные чувства детей к родителям вряд ли отомрут когда-либо – ведь они зависят не от государственно-правовых постановлений, а от факта кровного родства.

Харчев А., Юркевич Н. Что дает семья ребенку? // Советский Красный Крест. 1976. № 1. С. 18. Тираж 818 861 экз. 

 

Советская фантастика и футурология 

 

1970 [36]

Чеди принялась рассказывать о действительном равенстве женщин и мужчин в коммунистическом обществе Земли. О любви, отделенной и независимой от всех других дел, о материнстве, полном гордости и счастья, когда каждая мать рожает ребенка не для себя и не как неизбежную расплату за минуты страсти, а драгоценным подарком кладет его на протянутые руки всего общества. Очень давно..., при зарождении коммунистического общества, сторонники капитализма издевались над этикой свободы брака и общности воспитания детей, не подозревая, насколько важно оно для будущего, и не понимая, на каком высоком уровне надо решать подобные вопросы.

Ефремов И. Час Быка. Научно-фантастический роман. М.: Молодая гвардия, 1970. С. 301. Тираж 200 000 экз. 

 

1970

На Земле… нет семьи в старинном ее понимании, но мы не уничтожили ее, а просто расширили до целого общества…

Ефремов И. Час Быка. С. 412. 

 

1972

Улучшение бытовых условий, в частности, увеличение жилой площади в расчете на одного человека, тесно связывалось в проекте (проект экспериментального жилого района во Фрунзе (1963-1964, арх. С. Андреев и В. Курбатов) – О. Ш.) с прогнозируемым социальным прогрессом. Например, развитие школы в школу продленного дня и далее в школу-интернат сначала уменьшает, а затем (по желанию родителей) делает эпизодическим пребывание школьника в семье, т. е. фактически увеличивает норму площади в квартире на человека.

Курбатов В. Архитектура городского жилища. Учебное пособие. Фрунзе, 1972. С. 144. Тираж 1 500 экз.

 

 

Образовалось «двойное сообщение»: будущее оспаривало идеологические догматы настоящего. См. выше — практически в одно время звучали: с одной стороны, дифирамбы семейному воспитанию, с другой стороны, «Анти-Эдип» по-советски. С одной стороны, официальная фамилиалистская риторика, с другой — фантазии дефамилизации. С одной стороны — утверждение материнского воспитания, с другой — его критика как архаичного, некоммунистического, спорного. В повести «Далекая Радуга» Стругацких есть эпизод с Женей Вязаницыной, матерью маленького мальчика. На планете Радуга, как и во всей человеческой ойкумене, дети воспитываются в интернатах, однако обуянная материнской страстью Женя отказывается отпустить ребенка от себя. В Мире Полудня это аномалия, но насильно детей от родителей не забирают, и Женя воспитывает сына дома. Далее выясняется, что планете грозит гибель, а на космическом корабле может эвакуироваться лишь ограниченное количество людей. Планета принимает трудное решение: посадить на спасительный корабль только детей и немногих профессиональных воспитателей, остальные жители остаются погибать. Корабль буквально под завязку набивают детьми, но Женя, не допускающая и мысли о расставании с сыном, тайно проникает на борт, занимая бесценное место (отрывок из повести см. в таблице, а также здесь [37]). Таким образом, ослепленная родительской любовью женщина совершает безнравственный поступок; материнское чувство и право, которое в прессе 60-70-х наделяется религиозным и монаршим ореолом («Ее величество Мать, Ей Вечность в руках держать!» [38]), в фантастике ставится под сомнение. 

 

 

Плакат 70-х годов. Последняя страница обложки журнала «Работница», предп. 1978 г. Нажмите, чтобы посмотреть полную версию изображения

 

Итого, мы наблюдаем противоположные суждения, звучавшие в одно время в советском публичном поле. Можно было бы объяснить это тем, что фантастика представляла собой маргинальную литературную нишу, в которой могли оседать сомнительные идеи, непредставимые в строго цензурируемых центральных зонах. Однако вряд ли фантастика была маргинальной (субкультурной, узкогрупповой, малозначимой). Смещенной относительно административной риторики — да, периферийной — да, не самой респектабельной («несерьезный жанр») — да, но маргинальной вряд ли. Тиражи фантастики, конечно, не сравнимы с астрономическими тиражами официальной прессы, исчислявшимися миллионами. Однако по нынешним меркам тиражи фантастики были тоже фантастичны (см. таблицу). Дефицит литературы легких жанров плюс культ науки в 50-70-е годы придали фантастике «всесоюзную» популярность. Роман «Туманность Андромеды» И. Ефремова впервые появился в журнале «Техника — молодежи» за 1957 год [39], и популярность жанра наложилась на популярность журнала. Тираж журнала насчитывал тогда 500 тысяч, но этого тиража населению категорически не хватало [40], — существовала культура чтения в библиотеках, и каждый экземпляр имел многократный «оборот» среди читателей. Примечательно, что «Туманность Андромеды» была опубликована в журнале в сокращенном (по сравнению с последующими книжными публикациями) варианте, однако фрагмент, определяющий материнское воспитание как рудимент докоммунистических эпох, в этой сокращенной версии присутствовал («Одна из самых величайших побед человечества — это победа над слепым материнским инстинктом»), иными словами — откровенно антифамилиалистский манифест не был купирован цензурой. Публиковался этот же фрагмент, с незначительными изменениями, и в книжных изданиях (тираж книги, вышедшей в 1958 году в издательстве «Молодая гвардия», составил 165 тыс. экземпляров; затем роман выдержал около двадцати переизданий только в советское время). О маргинальности данного текста здесь речи идти не может, поскольку к «Туманности Андромеды» было привлечено беспрецедентное общественное внимание: «Пожалуй, наибольшее число отзывов со стороны читателей выпало на долю романа «Туманность Андромеды». Этого и следовало ожидать, так как роман И. А. Ефремова явился, по сути, первой серьезной попыткой наших писателей заглянуть в далекое будущее — в эпоху коммунизма... Подавляющее большинство писем полно восторженных высказываний. Роман считают смелым и зорким взглядом в будущее, даже «чудесным откровением, вдохновляющим на труд, на познание вершин науки»...» [41]; «Прав был ректор Ростовского университета Ю. А. Жданов, отметивший в своем письме в «Литературную газету», что «книга эта, пожалуй, одна из самых смелых и захватывающих фантазий во всей мировой литературе»... В 1960 году на ежегодном базаре советской книги в Париже, организованном Арагоном, «Туманность Андромеды» по числу распроданных экземпляров заняла первое место» [42]. Общеизвестно влияние этого «вехового» романа на современников-фантастов: «Туманность Андромеды»... произвела буквально ошеломляющее впечатление и оказала огромное влияние на всю последующую советскую фантастику. Это было первое произведение такого взлета фантазии, такого полета духа» [43]. И в других, менее исключительных, случаях фантастическая литература в СССР привлекала неизменный общественный интерес. Вообще, фантастика, хотя и являлась легким жанром, но работала с проблематикой коммунистического будущего — представлявшего собой фокус и точку схода перспективных линий советской идеологии, «цель» советского прогрессизма, — поэтому прогностическая фантастика может расцениваться в известном смысле как более «центральная», «стратегически значимая» литература, чем реалистическая беллетристика и публицистика [44]

Еще один момент, который настоящая статья не рассматривает, но лишь касается, — это архитектурная футурология 50-60-х, вторившая фантастике в ее дефамилизационных штудиях (см. в таблице цитату из учебника фрунзенского архитектора В. Курбатова, — учебник 70-х, но он хранит следы фантазий прошлого десятилетия). Архитектура 50-60-х также прямо отсылала к 20-м и делала ставки на обобществление быта и развитие школ-интернатов [45]

Итого, текст дефамилизации циркулировал в послевоенном СССР вполне легально, хотя и с ореолом далекого будущего. Этот сюжет проявлялся в фантастике через те же мотивы общественного воспитания детей, что и в радикальных манифестах 20-х годов. А именно, это два мотива: первый — освобождение женщины, второй — формирование нового человека через профессионализацию воспитательного процесса. Однако то, что в 20-е годы обсуждалось в режиме краткосрочного планирования, в 50-70-е годы стало фантазией о далеком будущем, — но, тем не менее, будущем коммунистическом, то есть желанном и легитимном, а не «утопическом». Этот статус советской фантастики выражался в теоретическом различении фантастики и утопии, которое выстраивали советские литературоведы как 30-х, так и 60-х. По их логике, классическая утопия по модели Платона или Мора антагонистична актуальному положению вещей, тогда как литература о коммунистическом будущем показывает не альтернативу современности, а развитие современных тенденций. Советская фантастическая литература использует метод горизонтальной экстраполяции (перенос знаний о прошлом на будущее), поскольку «только марксизм дал… возможность научного предвидения» [46]. Т. е. это не утопия а-ля Кампанелла, но футурология [47], хотя и со смутными, неустановленными сроками (что напоминает эсхатологические пророчества). Двусмысленная позиция фантастики проявлялась в таких литературоведческих определениях, как оксюморонное «фантастика реалистическая» [48]

Таким образом, текст об освобождении женщин, т. е. потенциал женской эмансипации, пусть в едва мерцающих формах, сохранился в СССР даже тогда, когда официальная политика и риторика стали откровенно патриархатными. Эмансипационный потенциал был вытеснен в боковые, но легальные дискурсивные зоны, которые так или иначе сохраняли агентность в «борьбе за гегемонию», если говорить языком Грамши, — пусть даже в ослабленной и компромиссной форме. 

 

«Самая сущность ее пола»

 

На ослабленной и компромиссной форме мне бы хотелось остановиться особо, — чтобы не создавать идеализированного представления о советской фантастике и не наделять эту литературу слишком ярким революционным нимбом. Модель эмансипации женщин, которую явно или подспудно выстраивают эти произведения, далека от эмансипации феминистской. Прежде всего потому, что в этих произведениях отсутствует политический субъект эмансипации. Освобождение женщин в фантастическом будущем наступает как бы само собой, «объективно», в силу «радикальной историчности» общественных форм. Вчера есть семейное воспитание, сегодня нет. Вчера женщина — домохозяйка, сегодня астрофизик. Главные герои женской эмансипации — не женщины, а производительные силы, вернее, женская эмансипация есть побочный эффект их развития. Подобным образом еще в XIX веке рассуждал Бебель — по его мнению, главным освободителем женщины должно было стать электричество. Он считал, что после повсеместного распространения электричества частное кухонное производство отомрет само собой, еда станет производиться промышленно, и женщины поэтому освободятся от кухонной обязанности [49] (так же рассуждали и большевики, которые строили фабрики-кухни и прачечные, но о переформатировании гендерной матрицы не задумывались). То есть в фантастике, как и в советской действительности, роль сознательного политического участия и самоадвокации замалчивалась и таким образом отрицалась. 

Во-вторых, неясно, кто в политическом смысле является адресантом и адресатом этих текстов. В советской фантастике можно опознать моменты, синхронные сегодняшней феминистской повестке, но каковы были интенции авторов? Мотив общественного воспитания может показаться интересным, но в этих книгах присутствуют и множество других мотивов. Перечитывая романы Ефремова и Стругацких, нельзя не заметить, что тема общественного воспитания детей вызвана у них мотивами разными, но равно далекими от феминизма, — по крайней мере, от его интерсекциональной и квир-ветви. Если кратко резюмировать, то Ефремов это поклонник Прекрасной Дамы, а Стругацкие — поклонники Прекрасных Мужчин. 

 

Иллюстрация к первому книжному изданию романа И. Ефремова «Час Быка». Художники: Г. Бойко, И. Шалито. М.: Молодая гвардия, 1970. Нажмите, чтобы посмотреть полную версию изображения

 

Ефремов рассуждает о женской эмансипации даже охотнее, чем о коллективистском воспитании детей. В его романах действуют активные женские персонажи, специалистки в разных профессиональных областях (роман «Час Быка», например, уверенно проходит тест Бехдель). В то же время его героини воплощают все, какие только можно, эссенциалистские гендерные стереотипы: женщина равно красоте (все дочери коммунизма выглядят, как девушки Бонда), интуиции, иррациональной чувствительности и сексуальной привлекательности для мужчин, — причем эту привлекательность каждая дочь Земли умеет сознательно регулировать: «— Мы действительно холодны, пока не отпустили себя на волю в эротике, и тогда… Эвиза медленно встала и выпрямилась, вся напрягшись, будто в минуту опасности. И тормансиане увидели метаморфозу звездолетчицы. Ее губы приоткрылись, будто для песни или несказанных слов, «тигровые» глаза стали почти черными. И без того вызывающе высокая грудь молодой женщины поднялась еще выше, стройная шея как-то выделилась на нешироких прямых плечах немыслимой чистоты и гладкости, краска волнения проступила сквозь загар на обнаженной коже. Спокойно рассуждавшей и приветливой ученой больше не было. Стала женщина, самая сущность ее пола, в вызывающей красоте и силе, зовущая, грозная, чуть-чуть презрительная…» [50]. Женщины Ефремова, как и подобает представительницам полюса Инь, лучше предсказывают будущее и лучше танцуют, ибо лучше понимают собственное тело; танцоров-мужчин в коммунистическом мире нет совсем: «Только женщины способны передать своим телом все волнения, томления и желания, обуревающие человека в его поисках прекрасного» [51]. Искусство и культура «коммунизма по Ефремову» основаны, как и сегодня, на овеществлении женщин, обязанность которых — услаждать глаз мужчин, причем не только земных: «Для выступления она надела лучший из нарядов, наиболее красивший женщину и изобретенный тысячи лет назад, в эпоху критской культуры... Гладкая кожа обнаженных плеч слегка поблескивала. Низко открытая грудь поддерживалась корсажем из голубой ткани. Широкая и короткая юбка, расшитая по серебряному полю голубыми цветами, открывала голые загорелые ноги в туфельках вишневого цвета… Мвен Мас, впервые видевший ученого-историка, рассматривал ее с нескрываемым восхищением… 

— Совет следует обычаю. Сообщения для разных планет всегда читали красивые женщины. Это дает представление о чувстве прекрасного обитателей нашего мира, вообще говорит о многом, — продолжал Дар Ветер» [52]

И, конечно, прежней осталась главная женская обязанность. Женщина в частном порядке воспитанием юных людей не занимается, но этих людей по-прежнему производит. В соответствии с патриархатными приоритетами, бурное развитие технологий будущего никак не отразилось на репродуктивной сфере. Детей при ефремовском коммунизме женщины рожают по старинке, словно иллюстрируя булгаковское: «зачем нужно искусственно фабриковать Спиноз, когда любая баба может его родить когда угодно». Более того — и здесь уже ничего не указывает на «будущее» — рожать есть общественный долг: «Я выполнила долг каждой женщины с нормальным развитием и наследственностью — два ребенка, не меньше» [53]

В «вопросах пола» Ефремов, как и многие другие фантасты, проявляет удивительную ригидность фантазии. Он, с одной стороны, смело утверждает, что биология и психология человека историчны: эгоистические инстинкты борьбы за выживание, по его мнению, в коммунистическом обществе посредством чисто эволюционных механизмов сменятся «инстинктами взаимопомощи» [54]. С другой стороны, половая бинарность для Ефремова неизменна и субстанциальна. Мужественность/женственность есть фундаментальное условие существования человечества, — принцип воспроизводства человека, фатальный, как земная гравитация. Даже свободный обитатель коммунизма вынужден соотносить с этим фактором свои желания и подчиняться евгеническим «законам»: «Но и в самом узком своем смысле чисто физическая, половая любовь… больше чем наслаждение, это служение любимому человеку и вместе с ним красоте и обществу, иногда даже подчиняясь требованиям генетических законов вопреки своим личным вкусам, если они расходятся с ними, при желании иметь детей…» [55]. Т. е. произведения Ефремова — это литературная репрезентация «доброжелательного» романтизированного сексизма, сакрализирующего Вечную женственность с ее вечным набором сексапильности и плодородия. 

Иное у Стругацких. В отличие от Ефремова, женская эмансипация их не интересует. Сексизм в произведениях Стругацких не возвышен, как у их старшего коллеги, а банализирован: гендерное будущее они не проблематизируют, а просто нерефлексивно копируют позднесоветскую патриархатную рутину. В романах Стругацких действуют герои-мужчины; если же в них забредают женщины, то к последним применяются «рыцарские» поведенческие паттерны: «Наташа была единственной женщиной в кабинете. Ее редко приглашали на общие совещания, и многие из собравшихся ее не знали. На нее поглядывали с благожелательным любопытством. Наташа услыхала, как кто-то сказал кому-то сипловатым шепотом: «Знал бы — побрился» [56]. Рыцарское поведение иногда для разнообразия перемежается романтическими побоями: 

«…Он лупил ее — ого, еще как! Стоило ей поднять хвост, как он выдавал ей по первое число. Ему было наплевать, что она девчонка и младше его на три года, — она принадлежала ему, и точка. Она была его вещью, его собственной вещью. Стала сразу же, чуть ли не в тот день, когда он увидел ее. Ей было пять лет, а ему восемь» [57]. Когда же «женская проблема» попадает непосредственно в поле зрения братьев, то на выходе получается мизогинический фантазм. Такой фантазм — ночной кошмар патриархата — воплощен в романе «Улитка на склоне», где изображена женская биологическая цивилизация, олицетворяющая «естественные законы природы»: загадочные «подруги» живут в лесах, управляют зомби, размножаются партеногенезом, а к мужчине оригинально обращаются «козлик»: 

«— А что вам нужно? — спросил Кандид.

— Что нам нужно… Мужья нам, во всяком случае, не нужны. — Она перехватила взгляд Кандида и презрительно засмеялась. — Не нужны, не нужны, успокойся… Попытайся хоть раз в жизни не быть козлом. Попытайся представить себе мир без козлов…» [58]

Из вышеописанного становится понятно, что «женский вопрос» и «воспитательный вопрос» у Стругацких расходятся кардинально. Их педагогическая теория вдохновлена лишь одним из двух мотивов 20-х годов — профессионализацией воспитания, на которой братья горячо настаивают. Можно сказать, что эта тема — одна из главных в их творчестве: «1. Воспитанием детей должны заниматься профессионалы, а не любители (каковыми обычно являются родители); 2. Главной задачей учителя является — обнаружить и развить в ребенке его Главный Талант, то, что он умеет лучше многих. Подразумевается, что большую часть времени обучения ребенок проводит в школе-интернате. При этом он отнюдь не отрезан от мира и от своей семьи — родители могут когда угодно приезжать к нему в интернат, и сам он регулярно ездит домой. Никакой секретности, никакой закрытости, но максимум приватности. Я и до сих пор считаю, что только Великая Теория Воспитания способна кардинально изменить человеческую историю, прервать цепь времен и роковую последовательность повторений «отцов в детях» [59] (очевидная перекличка с «революционной переделкой человека» Сабсовича). 

 

 

Иллюстрация Г. Макарова к книге А. и Б. Стругацких «Возвращение: (Полдень, 22-й век)» (глава «Злоумышленники»). М.: Детгиз, 1963. Нажмите, чтобы посмотреть полную версию изображения

 

Стругацкие, как и Ефремов, пытаются спрогнозировать новый биологический вид: в их версии это «Человек Воспитанный» [60]. Не приемля «вторжения в геном», они ратуют за формирование нового человека посредством чисто педагогических, социальных (а не биологических) техник. Цель коммунистического воспитания, по Стругацким, — «превращение каждого человека в интеллигента», чьей естественной потребностью и «высшей (жизненной) ценностью… является творческий труд» [61]

Таким образом, проект общественного воспитания детей у Стругацких мотивирован не идеей женской эмансипации, то есть укрепления женской субъектности, но, скорее, идеей исключения женского субъекта — устранения из педагогического процесса нежелательного феминного (читай: природного, иррационального) влияния. Дефамилизация для Стругацких равна не освобождению женщины, но, скорее, освобождению от женщины, семья и семейственность для которой — второе имя. Полубезумную, непостижимую фемину — такую, как Женя Вязаницына из «Далекой Радуги» или лесные подруги из «Улитки на склоне» — необходимо исключить из рационального бильдунга, процесса просвещения нежных мальчиковых умов. «Человек Воспитанный» есть человек, воспитанный без женщин. Утопия Стругацких андроцентрична: повесть «Полдень, XXII век» включает главу «Злоумышленники», назначение которой — проиллюстрировать Великую Теорию Воспитания, расцветить ее яркими красками. Это репрезентативный для педагогической утопии Стругацких эпизод из жизни школы-интерната, и это картина уютного мужского мирка на эллинский манер, — где характер пылких мальчиков-учеников куется мудростью мужчины-учителя [62]. Женщин там нет вообще, за исключением эпизодического упоминания «Наташки». 

 

«От слова «прельщать» 

 

И тем не менее, при всём вышесказанном, было бы неверно отрицать эмансипационный потенциал этих произведений. Один из косвенных, но прочных аргументов тут — дружное неприятие постсоветской критикой в советской фантастике именно этого момента — общественного воспитания детей, то есть покушения на незыблемость эдипальной семьи. Многие литературоведческие тексты раздражаются и спотыкаются именно на этом месте, пусть даже в целом фантасты литературоведам симпатичны. Пример подобной рецепции: «...когда дело доходит до воспитания, фантасты становятся в позу и сурово бубнят: «В интернат, в интернат — там педагоги разберутся». Я не буду сейчас подробно описывать роскошество интернатов «Туманности Андромеды» или Мира Полудня. Нарезка из цитат не передаст всей прелести (от слова «прельщать») оригинала… Система интернатского воспитания одна и та же, что в этих в высшей степени талантливых книгах, что в добротном «Мы из Солнечной системы» Гуревича, что в сереньком «За перевалом» Савченко…». Эта система отрицает природу человека:   «...любая сознательная мать будет счастлива, если ребенок, даже подросший, обратится к ней за помощью и советом, или просто будет жить рядом, не отгораживая себя стеной отчуждения. А если такая стена все же возникает, большинство матерей и отцов пойдут на большие жертвы для того, чтобы ее разрушить и восстановить семью. И вдруг совесть нации в лице писателей говорит родителям, что эту стену должны воздвигнуть они сами, ибо «так будет лучше для ребенка» [63]

Сегодня, когда захлестывают «семейные ценности», сюжеты дефамилизации звучат слишком неудобно, непристойно и опасно, оцениваются как бесчеловечные и безнравственные, разрушающие все святое: «Отняв у семьи детей, автор ликвидировал и прочные семейные узы. У героев «Туманности...» семейная жизнь в сущности отсутствует, да и постоянного дома, тоже, кажется, не существует… Должны ли мы стремиться к разрушению семей? Должны ли мы считать прогрессивным общественным преобразованием, пусть даже в далеком будущем, тот ее суррогат, который предлагает писатель? Может быть, в человеческой жизни кое-что надо оставить навсегда, пока, по крайней мере, мы не перестанем называться людьми» [64]. Стругацких и других носителей «интернат-традиции» [65] националисты обличают как зачинателей такого явления, как ювенальная юстиция [66]. То есть сопротивление «традиционным ценностям», патриархату, консерватизму, охранительству в этих романах обнаруживает себя через тревогу консерваторов и охранителей. 

В итоге, оценивая эмансипационный потенциал советской фантастики в свете вышеозначенных противоречий, я бы предпочла такую формулу: это бессознательный эффект текста. В добавление к уже произнесенному психоаналитическому тэгу «вытесненное» напрашивается определение «фантазм» [67]. Напрашивается даже на уровне лингвистическом, — что есть фантастика, как не фантазм? Фрейдовский фантазм производится в том числе посредством механизма вторичной обработки, то есть собственно сюжетопостроения, нарративизации, некоего аналога литературной деятельности. Психоаналитический фантазм есть сцена и сюжет, своего рода беллетристический эпизод. Фантазм это воображаемый сценарий осуществления желания, сложная машинерия, задействующая механизмы желания и запрета (интересно, что в одном из критических постсоветских текстов, осуждающих пристрастие фантастов к интернатам, звучит слово «прельщать», — по мнению авторки, эти сюжеты «прельщают», то есть влекут чем-то запретным, но соблазнительным). Фантазм «реалистической фантастики» возник как иллюзорное разрешение неразрешимых противоречий между верностью «радикальному становлению» и традиционалистской инерцией. 

Но наиболее интересна здесь диалектика темпоральности. Дефамилизация якобы выдвинута в будущее, но это будущее имеет опору не в настоящем, — в советском патриархатном настоящем ничто не поддерживает этих идей, напротив, почти всё им противостоит. Опора, скорее, пребывает в героическом прошлом, где вектор эмансипации имел — или стремился иметь — политического субъекта. Писать о коммунистическом будущем — это традиция, длящаяся с 20-х годов, некая инерция, повторение. Таким образом, перед нами будущее, которое никогда не наступит, потому что оно уже свершилось и длится в форме фантазма. Или, можно сказать, это прошлое, которое постоянно повторяется в будущем, — подобным образом и работает невроз. 

Советское — это не линейное движение к коммунизму, это замыкание во временной петле. «Светлое будущее» наступает в силу исторической неотвратимости, повинуясь законам «радикальной историчности» — потому что Карфаген должен быть разрушен, а коммунизм должен быть построен (как мы помним, в 1980 году). Но Карфаген уже разрушен; настоящее это руины, это в некотором роде вытесненное, и оно же — симптом. Всё главное случится в будущем. А может быть, в прошлом. Собственно, всё главное уже случилось, — это революция и Ленин. В единое «прекрасное далёко» сводятся неналичные временные регистры; светлое будущее и светлое прошлое, коммунизм и Ленин, становятся неразличимы: «…Ленин и коммунистическое будущее человечества — всё это неразделимо» [68]

 

Заключение 

 

«Фантазм» созвучен не только «фантастике», но и «фантому», призраку, — однако призрак, насколько эфемерен, настолько же и эффективен, как мы помним из начала «Манифеста коммунистической партии». «Нет у революции конца», — пелось в известной советской песне: эмансипационные интенции, которые призраком бродили в литературе, не имея политического субъекта и автора, являлись эффектами либо навязчивыми повторениями соблазна революции — эффектами бессознательными, безличными. И если в этих сюжетах действительно есть освободительный потенциал, то, вероятно, мы можем задействовать его только сейчас — осознав или прочитав как таковой, опознав если не практику, то желание эмансипации. Такое прочтение может быть полезно не только для выстраивания традиции сопротивления традиции, но и как ресурс борьбы за гегемонию. Искусство это мощный союзник. Вымышленные образы искусства иногда, как ни парадоксально это звучит, убеждают сильнее, чем достоверные факты истории, — ведь исторический контекст вряд ли валоризует, но, напротив, часто производит подозрение, сомнение, недоверие. История далеко не всегда являет «примеры для подражания», но чаще поставляет неудачные и неприятные «жизненные уроки». История задействует аналитический регистр, искусство же создает «мир», то есть фантазм — чарующий синтетический образ. Искусство обладает полномочиями музеефицировать и наделять ценностью. Сегодняшние консерваторы вынуждены оспаривать сюжеты дефамилизации, выдуманные советскими фантастами, в то время как исторический кейс с хрущевскими интернатами никого особенно не интересует. Он несуггестивен, безопасен, поэтому забыт, искусство же продолжает влиять и раздражать. Фантазм эмансипации бродит по континентам до сих пор. Одним словом — ars longa, vita brevis, и нам следует принять это на вооружение. 

 


 

[1] В научно-фантастическом романе Ивана Ефремова «Туманность Андромеды» дети воспитываются в школе-интернате начиная с годовалого возраста, см.: Ефремов И. Туманность Андромеды // Ефремов И. Звездные корабли: Повесть; Туманность Андромеды: Роман. М.: Художественная литература, 1987. С. 276. Борис Стругацкий в одном из интервью указывает примерно тот же возраст коллективистской инициации, см.: Оff-line интервью с Борисом Стругацким о Теории Воспитания. До года, по всей видимости, дети пребывают с их матерями. 

[2] «…Надежда Константиновна Крупская… писала о том, что «женщина — настоящая или будущая мать. В ней сильны материнские инстинкты. Эти материнские инстинкты — тоже великая сила, они дают матери великую радость. Мать — естественная воспитательница». — Градскова Ю. Культурность, гигиена и гендер: советизация «материнства» в России в 1920-1930-е гг. // Советская социальная политика 1920–1930-х годов: идеология и повседневность / Под ред. П. Романова и Е. Ярской-Смирновой. М.: ООО «Вариант», ЦСПГИ, 2007. С. 255. 

[3] См.: Шаталова О. Кухня и освобождение от нее: домашняя работница в советской прессе 70-х // Шаталова О., Мамедов Г. Квир-коммунизм это этика. М.: Свободное марксистское издательство, 2016. С. 85-103.

[4] См.: Кондрашов П. Онтология историчности в философии Маркса. Логос. № 2 (81). 2011. С. 90. 

[5] Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 4. С. 142.

[6] Маркс К. Экономические рукописи 1857-1859 годов // К. Маркс, Ф. Энгельс. Соч. 2-е изд. Т. 46. Ч. I. С. 476. 

[7] Энгельс Ф. Происхождение семьи, частной собственности и государства. Спб.: Азбука-классика, 2009. С. 103-104. 

[8] Там же. С. 93.

[9] Рабжаева М. Историко-социальный анализ практик семейной политики в России XX века

[10] «Пусть не пугаются работницы-матери, коммунистическое общество не собирается отнять детей у родителей, оторвать младенца от материнской груди или насильно разрушить семью… Общество возьмет на себя всю материальную обузу воспитания детей, радость же отцовства и материнства оставит тем, кто способен понимать и чувствовать эти радости». — Коллонтай А. Семья и коммунистическое государство. Москва, 1918. С. 19-21. 

[11] Сабсович Л. Социалистические города. М.: Московский рабочий, 1930. С. 71. 

[12] Там же. С. 74. 

[13] Там же. С. 76. 

[14] Там же. С. 82. 

[15] Вехой является постановление Политбюро ЦК ВКП(б) 1930 года «О работе по перестройке быта», в котором планы по обобществлению быта и воспитания детей получили ярлык «вредных, утопических начинаний, не учитывающих материальных ресурсов страны и степени подготовленности населения». 

[16] 30-е годы часто определяется экспертками как «период введения репрессивного законодательства в отношении семьи, сексуальности…» (см.: Рабжаева М. Историко-социальный анализ практик семейной политики в России XX века). С 1930 года аборты становятся платными, в 1936 году запрещаются (вплоть до 1955 года). В Уголовном кодексе союзных республик в 1934 году появляется статья «за мужеложство». В 1938 году сокращается декретный отпуск, с 1941 года вводится налог на бездетность, в 1944 году ужесточается процедура развода.

[17] Среди позитивных мер (кроме разного рода льгот и пособий) — символическая валоризация многодетности (в 1944 году в СССР учреждены: «Медаль материнства» — за воспитание пяти или шести детей, орден «Материнская слава» (от семи до девяти детей), звание «Мать-героиня» и орден «Мать-героиня» (более десяти детей)), а также многочисленные оды материнству в СМИ. Негативные меры — налог на бездетность, а также шейминг бездетности в публичной сфере, интенсивность которого в сталинский и постсталинский периоды колеблется, но никогда не исчезает и находит яркое выражение в позднем СССР: «…когда не желают иметь детей из соображений эгоистических — мол, для себя надо жить, — это, с моей точки зрения, просто мерзко. Эдак ведь меняются высшие человеческие радости и ценности на обыкновенное скотство». — Строить себя (интервью с В. Розовым). Записала Т. Поликарпова // Работница. 1975. № 4. С. 25. 

[18] Костыгова Т. Святой долг // Работница. 1975. № 6. С. 28.

[19] См.: Шаталова О. Кухня и освобождение от нее: домашняя работница в советской прессе 70-х.

[20] Вопросы труда в СССР / Гл. ред: Пруденский Г. М.: Гос. изд-во полит. лит-ры, 1958. С. 77.

[21] Ковалев Н. и др. Введение в педагогику. М.: Просвещение, 1975. 

[22] Пыжиков А. Реформирование системы образования СССР в период «оттепели» (1953-1964 гг.)

[23] Цит. по: там же. 

[24] Спасибо за интернаты! Рубрика «Письма в редакцию» // Работница. 1958. № 1. С. 28. Письмо имеет коллективную подпись: «Работница паровозного депо Солохина, уборщица Игнатьева, таксировщица Карпова, работница Винтина, многосемейная мать Агапова, работница столовой Кудряшова, работница станции Куйбышев Некрасова и другие. Станция Кротовка, Куйбышевской ж. д.». 

[25] Нестеренко А, директор школы-интерната, Герой Социалистического Труда. Снаряжая в путь. Странички из дневника // Работница. 1963. № 12. С. 19. 

[26] Турунин В. Наши малыши // Работница. 1957. № 6. С. 27.

 [27] Основы законодательства Союза ССР и союзных республик о браке и семье // Бесплатное приложение к журналу «Работница» № 8 за 1968 г. С. 2, 5. 

[28] Примеры см. в таблице ниже.

[29] См. таблицу. 

[30] Юрчак А. Это было навсегда, пока не кончилось. Последнее советское поколение. М.: Новое литературное обозрение, 2014. С. 155-156. 

[31] Воскресенская М. Мещанству — бой! // Работница. 1963. № 9. С. 13, 15.

[32] Кононенко Е. Если женщины всей земли // Работница. 1963. № 6. С. 2. 

[33] Протопопова А. Здесь начинается гражданин // Работница. 1964. № 3. С. 30. 

[34] Название песни из детского фантастического телесериала «Гостья из будущего» (1984, реж. П. Арсенов). 

[35] В первой, журнальной, публикации романа «Туманность Андромеды» («Техника – молодежи», 1957) глава «Школа третьего цикла», включающая эти фрагменты, отсутствовала.

[36] В первой публикации романа «Час Быка» (журнал «Техника – молодежи», начиная с № 10 за 1968 г. и заканчивая № 7 за 1969 г.) фрагмент был купирован: речь в нем шла лишь о «любви, отделенной от всех других дел» и о «материнстве, полном гордости и счастья». В книжном издании 1970 года, однако, этот фрагмент присутствовал. Далее в советское время книга не издавалась до конца 1980-х, т. к. была негласно запрещена (Википедия, статья «Час Быка»); запрет, скорее всего, связан с тем, что роман содержал острую критику авторитарных политических режимов.

[37] «Она слабо махнула свободной рукой.
— Я не знаю, что делать с Алешкой, — сказала она. — Он у нас совсем домашний. Он даже в детском саду никогда не был.
— Он привыкнет. Дети очень быстро ко всему привыкают, Женечка. И ты не бойся: ему будет хорошо.
— Я даже не знаю, к кому обратиться.
— Все воспитатели хороши. Ты же знаешь это. Все одинаковы. Алешке будет хорошо.
— Ты меня не понимаешь. Ведь его даже нет ни в каких списках.
— И чего же тут страшного? Есть он в списках или нет, ни один ребенок не останется на Радуге. Списки только для того, чтобы не растерять детей. Хочешь, я пойду и скажу, чтобы его записали?
— Да, — сказала она. — Нет… Подожди. Можно я поднимусь вместе с ним на корабль?
Горбовский печально покачал головой.
— Женечка, — мягко сказал он. — Не надо. Не надо беспокоить детей.
— Я никого не буду беспокоить. Я только хочу посмотреть, как ему там будет… Кто будет рядом…
— Такие же ребятишки. Веселые и добрые.
— Можно я поднимусь с ним?
— Не надо, Женечка.
— Надо. Очень надо. Он не сможет один. Как он будет жить без меня? Ты ничего не понимаешь. Все вы совершенно ничего не понимаете. Я буду делать все, что нужно. Любую работу. Я ведь все умею. Не будь таким бесчувственным…
— Женечка, посмотри вокруг. Это матери.
— Он не такой, как все. Он слабый. Капризный. Он привык к постоянному вниманию. Он не сможет без меня. Не сможет! Ведь я-то знаю это лучше всех! Неужели ты воспользуешься тем, что мне некому на тебя жаловаться?
— Неужели ты займешь место ребенка, который должен будет остаться здесь?
— Никто не останется, — сказала она страстно. — Я уверена, что никто! Все поместятся! А мне ведь совсем не надо места! Есть же у вас какие-нибудь машинные помещения, какие-нибудь камеры… Я должна быть с ним!
— Я ничего не могу сделать для тебя. Прости.
— Можешь! Ты капитан. Ты все можешь. Ты же всегда был добрым человеком, Леня!
— Я и сейчас добрый. Ты себе представить не можешь, какой я добрый. — Я не отойду от тебя, — сказала она и замолчала». — Стругацкий А., Стругацкий Б. Далекая Радуга.

[38] Воронько П. Мать идет // Работница. 1971. № 10. С. 3. 

[39] №№ 1-6, 8, 9, 11. 

[40] «...Все наши попытки подписаться на журнал кончились неудачей. По индивидуальной подписке распространялось только два журнала, и нам, конечно, не досталось, хотя в очереди стояли с 4 часов утра», - пишет И. Малиничев из г. Ломоносов. «...Мне кажется, что редакции следовало бы добиться увеличения тиража», — предлагает Р. Школьников из г. Ленинграда». — Нам пишут // Техника — молодежи. 1957. № 12. С. 24. 

[41] Нам пишут // Техника — молодежи. 1957. № 12. С. 25. 

[42] Брандис Е., Дмитревский В. Через горы времени. М.-Л.: Сов. писатель, 1963. 

[43] Стругацкий А. Румата делает выбор (1974). 

[44] «Выпуск этой литературы в нашей стране заметно вырос, ее публикуют около 20 центральных, республиканских и областных издательств, более 50 журналов и газет. За 1959-1965 гг. только на русском языке было выпущено 1200 произведений общим тиражом 140 млн. экземпляров. Спрос на научно-фантастическую литературу огромен, но он удовлетворяется еще далеко не полностью. Значение научно-фантастической литературы особенно возрастает потому, что через нее любознательный современный читатель пытается заглянуть в будущее человеческого общества, представить себе мир через сотню и более лет». — Записка комитета по печати при СМ СССР об издании научно-фантастической литературы (1966). 

[45] Подробнее об эмансипационных интенциях архитектурной футурологии 1950-1960-х см.: Мамедов Г., Шаталова О. Архитектура, космос, секс: коммуна им. Коллонтай во Фрунзе 70-х // Бишкек утопический: сборник текстов / Сост. и ред. Г. Мамедов, О. Шаталова. Бишкек: Штаб, 2015. Глава «Контекст квир-коммуны: концептуальное проектирование». С. 170-180. 

[46] Порочкина И. Ян Вайсс и его книга «В стране наших внуков» // Вайсс Я. В стране наших внуков. М.: Издательство иностранной литературы, 1959. 

[47] Образец 30-х гг.: «Это не утопия в привычном смысле, так как автор показывает в «Стране счастливых» ту жизнь и деятельность, которые уже теперь в зародышевом, зачаточном состоянии мы можем наблюдать в СССР». — Глебов-Путиловский. Из предисловия к: Ларри Я. Страна счастливых. Ленинградское областное издательство, 1931. Фрагмент из 60-х: «В наши дни уже нельзя писать утопии: мы нашли дорогу в будущее, завоеванное в суровой борьбе, полной тяжких испытаний и жестоких утрат. Мы не мечтаем о коммунистическом обществе; мы строим его своими руками». — Андреев К. Из предисловия к: Стругацкий А., Стругацкий Б. Возвращение. М.: Детгиз, 1962.

[48] Порочкина И. Ян Вайсс и его книга «В стране наших внуков». 

[49] См.: Бебель А. Женщина и социализм (1878).  

[50] Ефремов И. Час Быка. Научно-фантастический роман. М.: Молодая гвардия, 1970. С. 323. 

[51] Там же. С. 188. 

[52] Ефремов И. Туманность Андромеды. М.: Художественная литература, 1987. С.119-120.

[53] Там же. С. 267. 

[54] «Мне хотелось в художественной форме провести марксистскую мысль о том, что человек перешел на другую ступень чисто биологического развития, биологической борьбы, что в нем главное теперь — его социальные, общественные взгляды. Подтверждение тому — история развития самого человека. Человек существо мыслящее, он наделен памятью. Постепенно в нем вырабатывались инстинкты взаимопомощи. И они будут неминуемо накапливаться в том обществе, которое лучше организовано». — Как создавался «Час Быка». Беседа с Иваном Ефремовым // Ефремов И. Час Быка. М.: Эксмо, 2009. С. 222. Первая публикация: журнал «Молодая гвардия». 1969. № 5. С. 307-320. 

[55] Ефремов И. Час быка. Научно-фантастический роман. М.: Молодая гвардия, 1970. С. 321. 

[56] Стругацкий А., Стругацкий Б. Стажеры. Первая публикация: М.: Молодая гвардия, 1962

[57] Стругацкий А., Стругацкий Б. Жук в муравейнике. Первая публикация: журнал «Знание — сила». №№ 9-12 (1979), №№ 1-3, 5, 6 (1980). 

[58] Стругацкий А., Стругацкий Б. Улитка на склоне. Первая публикация (сокращ.): в сб. «Эллинский секрет». Л.: Лениздат, 1966.

[59] Оff-line интервью с Борисом Стругацким о Теории Воспитания

[60] Там же.

[61] Там же.

[62] В отличие от «Туманности Андромеды» Ефремова, где иллюстрирующий педагогическую идею эпизод представлен через восприятие и свидетельства женских персонажей. См.: Ефремов И. Туманность Андромеды. М.: Художественная литература, 1987. Глава «Школа третьего цикла». С. 272-283. 

[63] Первушина Е. Конфликт семьи и школы в утопии // Звездный портал: Повести и рассказы русских и зарубежных авторов. СПб.: Азбука-классика, 2005. С. 315-336.  

[64] Ревич В. Перекресток утопий. Судьбы фантастики на фоне судеб страны. М., 1997.

[65] Володихин Д. Ювенальная юстиция в нашей фантастике // Русская народная линия. 

[66] Там же. 

[67] См.: Лапланш Ж., Понталис Ж.-Б. Словарь по психоанализу. М.: Высшая школа, 1996. 

[68] Яковлев Е. Бессмертие // Работница. 1980. No 4. С. 4.