Анализ представлений о социально-классовой структуре постсоветского Кыргызстана: «средний» и «креативный» классы. Часть 2 (автор: Георгий Мамедов)

 

СОДЕРЖАНИЕ АЛЬМАНАХА ШТАБА № 1

См. часть 1

 

Анализ представлений о социально-классовой структуре постсоветского Кыргызстана: «средний» и «креативный» классы

 

Георгий Мамедов

 

Часть 2. Креативный класс

 

Обещания креативного класса

 

Далее в фокусе нашего внимания будет исключительно «креативный класс». Как уже отмечалось выше, «креативный класс» наделен не только локальным символическим капиталом («городская культура»), но и глобальным. Представители «креативного класса» – это пользователи и создатели современных технологий, авторы и потребители инноваций в бизнесе и культуре. Представители «креативного класса» – носители новой, современной глобальной культуры. Их главная цель и ценность – реализация своего творческого потенциала, и этот мотив превалирует в конструировании собственной идентичности.

«Креативный класс» представляется локомотивом общества, состоящим из творческих индивидов, свободных от каких бы то ни было предрассудков и стереотипов, открытых всему новому и неожиданному. Сама их жизнь, полная творчества и открытости, должна стать моделью для общества в целом, ведь именно они – эти творческие атланты – «формируют культурный и экономический контекст» города, страны и мира.

Таким образом, «креативный класс» сосредоточивает в себе два обещания для общества в целом. Первое – обещание нового творческого, неотчужденного труда, связанного не с эксплуатацией и подавлением личности, а наоборот, дающего возможности для творческой реализации. Второе – обещание эмансипации, открытости и толерантности. Вольно процитирую Флориду: «Креативность не знает ни расы, ни пола, ни сексуальности». На чем базируются эти обещания и насколько они выполнимы? Ответу на эти вопросы и будет посвящена вторая часть нашего анализа представлений о классовой структуре современного кыргызстанского общества.

Начнем с первого вопроса – на чем базируются обещания «креативного класса»? Концепция «креативного класса» неразрывно связана с концепциями и теориями, рассматривающими общественное развитие со второй половины ХХ в. в терминах «постиндустриализации», «информатизации» или «постмодернизации». Основная характеристика этой новой постиндустриальной, или информационной эпохи – существенный сдвиг в производственной сфере США, а затем и Западной Европы, приведший к тому, что промышленное производство уступило доминирующую позицию сфере обслуживания, а также сферам, связанным с компьютерными технологиями и коммуникациями. Анализируя статистические данные, Флорида приходит к выводу, что к концу 1990-х годов доля рабочего класса (промышленных рабочих, а также занятых в строительстве и на транспорте) неуклонно снижается и по его подсчетам составляет всего 25%, или 33 млн. человек от всех занятых на тот период в США. Численность же «креативного класса», по Флориде, составляет 38,5 млн. человек, или 30% всей рабочей силы. Однако самая большая группа внутри классовой структуры рабочей силы в США на конец 1990-х – «обслуживающий класс» – 55,2 млн. человек, или 43% всей рабочей силы [23].

Этой статистической раскладкой Флорида подводит итог процессу де- или постиндустриализации в США, который имел как количественные, так и качественные характеристики. Развитие технологий, удешевление их производства и массовое распространение уже в 1960-1970-х годах давало основание наиболее проницательным мыслителям утверждать, что развитие новых медиа и технологий способно произвести качественные изменения в общественной структуре и человеческой культуре как таковой.

В 1980 году выходит книга американского социолога-футуролога Элвина Тоффлера «Третья волна» [24], в которой автор описывает последние десятилетия прошлого века как переходные к новому этапу развития человеческой цивилизации. Первая волна – сельскохозяйственная эпоха, Вторая – эпоха индустриального производства, и, наконец, Третья волна – эпоха информационных технологий и коммуникаций. Тоффлер, наряду с описанием значительных научных прорывов вроде освоения океана и развития био- и генной инженерии, указывает и на ряд серьезных трансформаций в социальной жизни, которые будут наиболее характерными для Третьей волны. В числе этих трансформаций Тоффлер называет гибкость (flexibility) рабочего времени и рабочего процесса как такового – большинство людей будут сами решать, когда, сколько, на кого и с кем работать. Тоффлер также предполагал, что огромное количество работы будет выполняться из дома, с помощью мобильных устройств.

Если для Второй волны наиболее типическим образом был завод, то для Третьей волны таким аватаром должен стать университет, при том что сам процесс получения знаний и квалификаций не будет прекращаться в течение всей жизни человека и будет интегрирован и сопряжен с другими жизненными сферами (работа, досуг).

Тоффлер предполагал, что развитие экономики Третьей волны во многом будет осуществляться за счет маркетизации т.н. невидимого труда, или репродуктивного труда, связанного с заботой и уходом за детьми и пожилыми людьми, ведением домашнего хозяйства. Как правило, этот труд – женский и неоплачиваемый, а чаще всего не воспринимаемый как труд, эвфемистически называемый «заботой» или даже «женским призванием или долгом». Преобразования Третьей волны должны будут, по Тоффлеру, положить конец подобному труду. Из сферы невидимого и неоплачиваемого труда он будет переведен в сферу рыночных услуг. Также значительным изменениям подвергнется и пространство, в котором этот труд осуществляется – семья, а именно нуклеарная семья, – продукт Второй волны. Тоффлер предполагал, что нуклеарная семья должна будет исчезнуть как доминирующая форма человеческого общежития [25].

И еще одно крайне важное и проницательное наблюдение Тоффлера – концепция ‘prosumption’ [26] (от англ. production – производство и consumption – потребление) – конвергенция производства и потребления. Тоффлер, по обратной аналогии с репродуктивным трудом, указывал на то, что определенная часть сферы услуг и производства может быть демаркетизирована, т.е. выведена из сферы предоставляемых услуг или продуктов, так как может производиться непосредственно самим потребителем. Тоффлер указывает на такие примеры, как введение «горячих линий» для технического обслуживания техники, когда монтер не выезжает на дом или в офис к клиенту, а сам клиент устраняет неисправность, следуя инструкциям оператора по телефону.

Третья волна – это не мир корпораций и гигантских производств, а мир небольших предприятий, семей-предприятий или индивидуальных агентов – фрилансеров, работающих из дома, дистанционно и вне какого-либо жесткого графика. Такой же кардинальной трансформации, как и производство, подвергаются и другие сферы человеческой жизни – семья, досуг, образование и т.п. Это мир не заорганизованной, конвейерной жизни, в которой каждой сфере – работе, семье, досугу – отводится строго ограниченное время и пространство, а мир, в котором эти сферы смешаны и неотделимы одна от другой.

Дэвид Брукс – американский социолог и журналист – в своей книге 2000-го года «Бобо в раю: откуда берется новая элита» в качестве отправной точки для описания нового среднего класса конца 1990-х годов в США берет события 1968 года – волну студенческих протестов против заскорузлых ценностей буржуазного общества. В 1980-е же бывшие хиппи превращаются в предприимчивых яппи, однако уже в 1990 появляется совершенной новый тип – «бобо». «Бобо» — это богемные буржуа (bourgeois bohemians), как называет их Брукс. «Бобо» объединяют в себе противоречивые ценности и модусы поведения богемы 1960-х, требовавших всю власть воображению, и чинных мещан 1980-х, стоявших на том, что вся власть должна быть отдана свободному рынку.

Сочетание раскрепощенной индивидуальности богемного художника с комфортом и обеспеченностью мещанина – вот он, новый образованный класс. Брукс довольно иронично описывает культуру и этос бобо как набор парадоксов и противоречивых сочетаний. Описывая духовную жизнь этого нового среднего класса, Брукс вводит термин «флексидоксы» (от англ. flexible – гибкий и orthodox – ортодоксальный): «…прослеживается двойственная природа здешней духовности, которая начинается с гибкости и свободы, с желания забыть про начальство и жить самостоятельно и автономно. Но в ней же содержится и противоположный импульс, движение в сторону ортодоксии, в котором проявляется стремление сделать основой духовности вполне осязаемую реальность, вековые устои и связи, которые зиждутся на более глубоких вещах, нежели рациональный подход и возможность выбора» [27]. Вывод Брукса о бобо: «Заядлые сторонники прогресса, бобо оказались духовными реакционерами» [28].

Таким же стремлением к парадоксальному синтезу, примирению и умиротворенности отмечены и другие сферы жизнедеятельности бобо – политика, бизнес, удовольствия. Бобо – апологеты компромисса и консенсуса, выраженного в неолиберальной аполитичности. Но именно в этом «благодушии» Брукс и видит основное достижение этой «молодой элиты».

Ричард Флорида же, как отмечалось выше, в своем описании «креативного класса» делает акцент на производственной деятельности: «Отличительная особенность креативного класса заключается в том, что его представители заняты работой, главная функция которой – «создание значимых новых форм» [29]. В описании сфер жизни помимо работы Флорида повторяет или же некоторым образом развивает идеи других авторов, в том числе Тоффлера и Брукса. Флорида уже не прогнозирует, а констатирует, что для креативного класса нуклеарная семья не является доминирующей формой общежития: «по переписи населения 2000-го года членами «конвенциональной» нуклеарной семьи являлись менее четверти американцев (23,5%); в 1960 этот показатель составлял 45%» [30]. Репродуктивный труд из бесплатного домашнего труда был переведен в режим «аутсорсинга», что в свою очередь объясняет, по Флориде, количественные показатели «обслуживающего класса». В отличие от Брукса, Флорида считает, что креативный класс не только объединяет в себе богемные и буржуазные ценности, но преодолевает и те и другие, являя собой нечто абсолютно новое. Однако его вывод относительно «благодушия» и «умиротворенности» креативного класса когерентен мнению Брукса: «Сегодня практически невозможно быть нонконформистом, поскольку конформизм перестал быть проблемой» [31]. И, чтобы подвести итог, перечислим вслед за Флоридой ценности креативного класса: индивидуальность, меритократия, разнообразие и терпимость [32].

Таким образом, обещания «креативного класса» представляют собой устойчивый нарратив, производимый в поле на стыке социологии и публицистики, отправной точкой которого являются серьезные трансформации в производственной экономике второй половины ХХ в. и развитие компьютерных и коммуникационных технологий. «Креативный класс» – это социальная группа, которая, с одной стороны, наиболее приспособлена к жизни в условиях постиндустриального/постмодернистского/информационного общества, а с другой – она же, собственно, и создает экономику и, что немаловажно, – культуру и этос (совокупность ценностей и практик человеческого общежития) этого общества.

В Кыргызстане текст «креативного класса» функционирует не в контексте экономики – статистический анализ количества представителей «креативного класса» и их роль в экономике страны никто не проводил, – а исключительно в символическом регистре – как обещание или даже важная часть либеральной утопии прогресса и развития в рамках глобального капитализма. «Креативный класс» – это часть своего рода «третьего пути», одновременно противопоставленного как традиционалистскому националистическому видению развития, так и имперско-ностальгическому, ориентированному на сближение с Россией для восстановления «советской империи» в рамках «евразийской интеграции».

Таким образом, «креативный класс», «креативный город», «креативная экономика» оказываются наделенными не только символическим капиталом современности, глобальности, открытости и инноваций, но и альтернативы доминирующим консервативным дискурсам. Однако выступая в качестве либеральной критической альтернативы консервативным дискурсам, сами нарративы «креативного класса» и «креативной экономики» критически не осмысливаются и представляются исключительно в оптимистической и позитивной тональности. Здесь необходимо вернуться ко второму вопросу, поставленному нами выше, – а насколько выполнимы обещания «креативного класса»?

 

Креативный класс vs. постфордизм

 

Для того чтобы критически рассмотреть представления о «креативном классе», но не с консервативных и реакционных позиций, необходимо обратиться к адекватному критическому языку. И таким языком нам представляется критическая теория, разрабатываемая т.н. философами-«постопераистами». Один из главных концептов постопераистов – «постфордизм». Постфордизм – это современный этап развития капиталистического производственного процесса, ведущую роль в котором играют когнитивные способности рабочей силы и в первую очередь – коммуникация. Семантическое поле постфордизма во многом пересекается с понятиями постиндустриального или информационного общества. Однако постфордизм как концептуальное понятие проблематизирует противоречия между производственным процессом, претерпевшим существенные трансформации во второй половине ХХ в., и неизменившимися капиталистическими производственными отношениями, основным выражением которых является наемный труд.

В своей книге «Грамматика Множества. К анализу форм современной жизни» итальянский философ Паоло Вирно приводит десять тезисов о постфордизме. С помощью некоторых из этих тезисов, характеризующих в первую очередь производственный процесс, мы попытаемся критически рассмотреть первое обещание «креативного класса» – обещание свободного от эксплуатации творческого труда.

В Кыргызстане наиболее репрезентативной формой занятости представителей «креативного класса» является удаленная работа или, как ее принято называть, – «фриланс». В режиме фрилансеров существуют программисты, переводчики, дизайнеры, фотографы, копирайтеры, пиарщики, консультанты и представители разных других профессий. Фриланс преподносится рядом его адептов как наиболее продуктивный способ самореализации для творческого специалиста, позволяющий ему или ей самостоятельно планировать свое время, не зависеть от начальников и т.п. – т.е. от всего того малоприятного, с чем у нас ассоциируется стабильная занятость в конторе или на предприятии. За подобную свободу и гибкость (flexibility – вспомним Тоффлера) фрилансеру приходится платить отсутствием стабильного заработка и социальных гарантий. Однако подобное бытие, якобы совмещающее свободу богемного художника и авантюризм частного предпринимателя, кажется многим – собственно реализацией того самого обещания о свободном, неотчужденном и творческом труде.

Однако свобода и независимость фрилансера по большому счету иллюзорна, и не только потому, что за эту мнимую свободу приходится платить отсутствием больничных и отпусков, – подобную цену представители креативного класса, видимо, платить готовы, – а потому что фриланс, несмотря на флер богемности и свободного предпринимательства, – когда ты якобы работаешь на себя и для себя, а «не на дядю Сэма», – в действительности является лишь разновидностью наемного труда, в котором, однако, механизмы эксплуатации и присвоения прибавочной стоимости работодателем функционируют скрытым, неочевидным образом. Именно в наличии этих скрытых, неочевидных механизмов эксплуатации и проявляет себя специфика постфордистского наемного труда.

На одном из множества блогов и сайтов, посвященных удаленной работе, я нашел следующие рекомендации начинающим фрилансерам:

«… если вы начинающий фрилансер, и у вас нет своего портфолио, то для начала рекомендую «сляпать» несколько проектов для себя, чтобы было что показывать. Хотя сляпать это слишком :) Проекты должны быть хорошими, чтобы не стыдно было показывать. Их желательно размещать не на бесплатных хостингах, а где-нибудь на платном хостинге, прикупив при этом хороший домен. Можно в зоне RU, там это все достаточно дешево стоит. При наличии времени и желания можно сделать себе сайт визитку, куда выложить все свои работы» [33].

Оказывается, фриланс – это не только краткосрочная работа с несколькими заказчиками, но это еще и работа без заказчиков и не для заказчиков, а для портфолио. Но это не совсем работа, т.к. оплачена она не будет. Кроме подготовки портфолио, фрилансеру также рекомендуется озаботиться своим юридическим статусом – приобрести патент или зарегистрироваться в качестве частного предпринимателя, что также требует вложения времени и денег. Эти действия, как правило, не воспринимаются как производительная деятельность (т.е. производящая прибавочную стоимость) ни самим работником, ни его заказчиками. Между тем, выполнение этой работы – подготовка портфолио, сайта-визитки и улаживание своего статуса – является обязательным условием осуществления того труда, который считается производительным и будет оплачен.

Эта диспропорция между оплаченным и неоплаченным трудом фиксируется Вирно в следующем тезисе: «В условиях постфордизма существует постоянная разница между «временем труда» и более обширным «временем производства» [34]. Вирно отмечает, что это разделение на «время труда» и «время производства» описывает Маркс и приводит два примера из «Капитала». Первый – из сельского хозяйства, где «время труда» – это время засевания и сбора урожая, разделенные между собой продолжительным временем созревания, которое и есть «время производства». «Время производства» представляет собой более обширный, по сравнению с непосредственной трудовой деятельностью, цикл. Последняя составляет лишь часть этого общего цикла.

Второй пример – из ключевого для постопераистов текста Маркса – т.н. «Фрагмента о машинах», в котором описана ситуация, где время труда составляет не более чем «жалкую основу». Рабочий в рамках своего трудового дня контролирует и координирует автоматическую систему машин и осуществляет ее техническое обслуживание – это и есть время труда, в то время как работа самой автоматической системы машин определяет время производства. Таким образом, время производства лишь частично прерывается временем труда.

Приведенный нами пример с созданием портфолио для успешного фриланса показывает, что удаленная работа не ограничена временем непосредственного выполнения заказа и производством требуемого продукта. Скорее, это непосредственное «время труда» – лишь небольшой промежуток по отношению к обширному «времени производства», включающему в себя описанную выше время- и трудоемкую деятельность, которая может также включать и поиск клиентов-заказчиков, и поддержание с ними необходимой коммуникации. Вирно предлагает понимать «время производства» в условиях постфордизма как «неразрывную единицу оплаченной и неоплаченной жизни, труда и «не труда», видимой и не видимой общественной кооперации», а «время труда» – как «только составную часть времени производства, и совсем необязательно основную» [35].

В режиме неоплаченной жизни функционирует и другая, кажущиеся сегодня привычной, обязательная для большинства наемных работников, деятельность. Например: составление резюме или curriculum vitae (CV) при поиске работы. Или, скажем, написание проектной заявки на получение гранта на исследование, художественный проект или общественную деятельность. Сами эти процедуры – составление резюме или написание проектной заявки – и требуемые для их осуществления навыки к непосредственной работе, которая будет оплачена, отношения могут не иметь, но при этом они требуют времени и квалификации, которые как производительные не учитываются опять-таки ни работником, ни его или ее нанимателем.

Приведенные нами примеры диспропорции между временем труда и временем производства достаточно осязаемы. Составление портфолио, хотя и не является частью «оплачиваемой жизни», но непосредственно связано с возможным оплачиваемым производством, и эта связь очевидна. Однако специфика постфордизма такова, что ««время производства» может включать и внерабочее время и общественную кооперацию, которая в нем укореняется» [36]. Например, в объявлении о вакансии указывается следующее требование: «тысячники в Facebook и Twitter имеют преимущество». Активность человека в социальных сетях, его способность к коммуникации, осуществляемая в режиме досуга как часть частной жизни, превращается в общественно значимую профессиональную квалификацию.

В данном случае, как и во множестве других, провести четкую границу между трудом и досугом практически невозможно, – и в этом состоит еще один тезис Вирно, согласно которому в условиях постфордистского капитализма в принципе «размывается качественная разница между временем труда и нерабочим временем» [37]. Представление о нормированном рабочем дне, составляющем не более восьми часов и оставляющем работнику шестнадцать часов на сон и досуг, воспринимается фрилансерами-инноваторами как архаичное.

Вход в первый в Бишкеке коворкинг «Aiperi Technology Meet Up» украшает фраза: «Моя работа там, где мой компьютер». Коворкинг – это собственно форма, в которой в физическом пространстве находит воплощение описываемая нами конвергенция труда и досуга. В 2013 году в Бишкеке практически одномоментно открылись несколько коворкингов [38] – пространств, предоставляющих за повременную оплату рабочее место с доступом в интернет для фрилансеров. Однако сам по себе коворкинг – это не просто офисное пространство, разделяемое с другими клиентами.

Во-первых, интерьер коворкинга мало напоминает стандартный офис – это всегда образец современного концептуального дизайна. Кроме рабочего места и интернета, в распоряжении клиентов находятся чай, кофе и легкие закуски (смежный с коворкингом формат также называется анти-кафе), книги, настольные игры или другие подобные развлечения. Многие коворкинги позиционируют себя также как культурные и образовательные центры, организовывающие выставки, показы фильмов, лекции, воркшопы и т.п. Рассказывая в интервью о планах первого в Кыргызстане коворкинга, его основатель следующим образом описывает образовательную составляющую:

«Планируем внедрять формат T&P. У нас будут и лекции, и семинары, и мастер-классы. Начнем с местных специалистов, потому что им есть что рассказать. Причем темы будут не только из области информационных технологий. Ведь для создания какого-либо проекта нужны знания и в других областях. Таких как маркетинг, бизнес-планирование и прочее. Именно поэтому наш центр называется центром инновационного и технологического предпринимательства» [39].

Коворкинг – это еще и пространство коммуникации и сообщества. Как отмечает тот же Максат Сабыров, «Это удобно для фрилансеров, стартап-команд, которые войдут в профессиональное сообщество, будут развиваться. Опыт мировых коворкингов показывает, что стартаперы находят хороших менторов, ведь они общаются с профессионалами, которые дают им советы» [40].

Тоффлер предполагал, что типическим образом Третьей волны будет университет, что в целом верно, но в формате коворкинга, – объединяющего в себе и производственную площадку, и лекторий, и культурный центр. Работа в коворкинге мало похожа на работу конторского служащего или рабочего промышленного предприятия. Это во всех отношениях – приятное времяпрепровождение. Но у работы в коворкинге есть и еще одно существенное отличие от привычного наемного труда в офисе или на предприятии – за саму возможность работы в коворкинге, анти-кафе или просто кафе (где сейчас, собственно, пишутся эти строки) необходимо заплатить самому работнику.

Как бы парадоксально это ни звучало, но собственно работа, вернее, условия для осуществления трудовой деятельности превращаются в услугу, которую приобрести должен сам наемный работник. Очевидно, что о таком способе оптимизации расходов по найму рабочей силы не могли и мечтать капиталисты в фордизме. Не думаю, что и Элвин Тоффлер предполагал, что его концепция prosumption получит такое широкое и всеобъемлющее распространение, что не только потребление обывателя будет обусловлено некоторым производством, но и производственная деятельность наемного работника будет обусловлена некоторым потреблением.

Рассмотренные нами выше примеры диспропорции времени труда и времени производства и конвергенции трудовой и нетрудовой деятельности наглядным образом иллюстрируют один из основных выводов Паоло Вирно относительно революционных изменений в способах производства прибавочной стоимости при постфордизме: «Согласно Марксу, прибавочная стоимость проистекает из добавочного продукта или же из разницы между необходимой работой (которая возмещает капиталисту затраченные им для покупки рабочей силы средства) и полным трудовым днем. Таким образом, можно сказать, что в постфордистскую эпоху прибавочная стоимость определяется в первую очередь зиянием между неучтенным временем производства и собственно временем труда. Имеет смысл не только диспропорция внутри времени труда между необходимым трудом и добавочным, но также (и, возможно, еще больше) диспропорция между временем производства (включающем в себя «не труд» с присущей ему производительностью) и временем труда» [41].

Чтобы не осталось никакой неясности, – в условиях постфордизма издержки, связанные с наемным трудом – от социального обеспечения работников до предоставления рабочего места и необходимого оборудования – исключаются из регулируемого и оплачиваемого времени труда и переносятся во время производства, становясь издержками самого работника. Этот перенос не только дает возможность работодателю увеличивать прибавочную стоимость за счет работника, но и вынуждает самого работника формировать спрос на определенные услуги, чтобы покрывать эти издержки, что, в свою очередь, способствует развитию новых рынков (тех же коворкингов, анти-кафе). Таким образом, капиталистические производственные отношения воспроизводятся с минимальными для себя издержками.

 

Креативный класс и интернет

 

Специфика постфордистских производственных отношений включает не только перенос производственных издержек с работодателя на работника, но и еще более неочевидные и скрытые формы извлечения прибыли из не воспринимаемой в качестве производительной социальной кооперации. Насколько труд становится все меньше и меньше похож на труд, настолько же увеличивается производительность внерабочей деятельности, вернее, как уже отмечалось выше – качественная разница между трудом и не трудом исчезает вовсе: «Труд и «не труд» развивают одинаковую производительность, основывающуюся на использовании основных человеческих способностей: языка, памяти, социальности, этических и эстетических наклонностей, абстрактного мышления и способности к обучению» [42].

Компьютерная и интернет-грамотность, использование самых современных «гаджетов», а также активность в социальных сетях – неотъемлемые характеристики представителей креативного класса. Если бы кто-то озадачился посчитать, какое же количество людей составляют креативный класс в Кыргызстане, то самым простым способом сделать это – было бы уточнить статистику активных пользователей Facebook и Twitter.

Активность в социальных сетях – наиболее наглядная и яркая реализация тоффлеровской prosumption – конвергенции производства и потребления. Весь контент социальных сетей производится самими же пользователями, в то время как социальная сеть – это лишь интерфейс для обмена этим контентом. Точкой, в которой эта конвергенция достигает своего максимума – полного неразличения потребления и производства, – можно считать нажатие кнопки «Like» (Нравится) в Facebook. Нажатием этой кнопки мы одномоментно манифестируем наше потребление и осуществляем производительную операцию – отправляем понравившийся нам статус/ссылку/фото и т.п. себе на стену, где они становятся доступными другим пользователям сети.

Это интерактивное пользование всемирной сетью, включающее также ведение блогов, видеоканалов, фанатских сайтов и пр., получило название Web 2.0 и представляется как форма активного потребления, пространство участия (participation) и реализации человеческого потенциала, в котором снимаются противоречия, типичные для индустриальной экономики: «…если в условиях индустриальной экономики «работник стремился к самореализации через досуг… и был отчужден от средств производства, которые принадлежали и контролировались кем-то другим», то в условиях цифровой экономики работник полностью реализует себя в работе, в которой его собственный мозг выступает неотчуждаемым от него средством производства» [43].

Подобные выводы во многом объясняются тем, что анализ социальных сетей и другой деятельности в интернете осуществляется, в основном, с культурологических позиций [44], а не с экономических. Культурологический анализ зачастую затеняет один из основных аспектов – функционирование социальных сетей как коммерческих предприятий в условиях капиталистических производственных отношений. Одна из первых попыток рассмотрения социальных медиа не с культурологической, а политэкономической перспективы предпринимается Тицианой Тиррановой в статье «Free Labor: Producing Culture for the Digital Economy». Тирранова определяет активность пользователей социальных сетей, в которой неразличимы потребление и производство, как «бесплатный/свободный труд» (free labor) [45] и пытается показать, что этот труд является фундаментальным для происхождения прибавочной стоимости в условиях цифровой экономики. Тирранова замечает, что ««free labor» представляет собой ситуацию, в которой сознательное потребление культурных продуктов переводится в производительную деятельность, которая хотя и выполняется с удовольствием, но в то же время бесстыдно эксплуатируется» [46].

Кристиан Фукс (Christian Fuchs) в статье «Классовая эксплуатация в интернете» (Class and exploitation on the Internet) [47] наглядно показывает, почему активность пользователей сетей по производству контента является принципиальной с точки зрения их политэкономии и должна рассматриваться как производительный труд. Фукс рассматривает prosumption пользователей социальных сетей с точки зрения марксовой теории прибавочной стоимости.

Фукс в первую очередь задается вопросом, что является товаром, продаваемым социальными медиа, и на каком рынке этот товар продается, – учитывая, что доступ к сайтам и их услугам является бесплатным, сами сайты не являются товаром, а их пользователи не являются покупателями. Продуктом социальных медиа, так же как и традиционных – телевидения или радио, – является аудитория, которая функционирует как товар, продаваемый медиа-корпорациями на рекламном рынке. Именно размещение специализированной рекламы, учитывающей интересы отдельных пользователей, проявленные ими во время пользования сайтом, является той деятельностью, которая обеспечивает прибыль владельцев социальных медиа, – среди которых Google и Facebook – согласно показателям капитализации – являются одними из крупнейших транснациональных корпораций в мировой экономике.

Однако чтобы товар можно было продать, его необходимо произвести в качестве продукта. В основе этого производства лежит создание собственно средств коммуникации и доступа к цифровым интерфейсам – т.е. телефонов, планшетов и компьютеров. Описывая положение дел в этом секторе производства, Фукс приводит пример китайской компании Foxconn, которая осуществляет сборку продукции компании Apple и других производителей информационной и телекоммуникационной техники. Foxconn стала известна в мире благодаря кампании активистов в США и других странах, привлекшей внимание к ужасающим условиям труда в сборочных цехах компании. Так, стало известно, что в 2010 г. четырнадцать рабочих Foxconn покончили с жизнью, еще у двоих попытки самоубийства не удались. Работники компании вынуждены работать сверхурочно без оплаты, в условиях отсутствия элементарной техники безопасности и бытовых условий.

Еще одним аспектом производства интернет-аудитории является создание и поддержание программного обеспечения социальных медиа. Эта работа выполняется штатными инженерами и программистами, а также всеми другими административными и техническими сотрудниками медиа-корпораций. Как и в случае с рабочими Foxconn, программисты Facebook или Google являются наемными работниками, и их не(до-)оплаченный труд является главным фактором увеличения прибавочной стоимости, которая при капитализации на рынке и составляет прибыль собственников компании. В случае с китайскими рабочими Foxconn увеличение прибавочной стоимости достигается за счет «дедовских» методов, известных капиталистам с ХIХ в., в случае же штатных программистов и инженеров компаний действуют более цивилизованные механизмы.

Однако кроме компьютера/телефона и программного обеспечения необходима еще и аудитория, т.е. пользователи социальных сетей. Социальные сети, как и традиционные медиа, предоставляют своей аудитории информационный, познавательный или развлекательный контент. Единственное, если для телевидения или газеты этот контент производят профессиональные журналисты – также наемные работники, то в случае социальных сетей – сами пользователи. Механизм этого производства или, точнее, prosumption мы уже прояснили на примере нажатия кнопки «Like» в Facebook. Здесь стоит только добавить, что, производя контент для обмена с сетью своих контактов, пользователь социальной сети производит также и аудиторию для рекламы, вернее, осуществляет финальную стадию производства этой аудитории как товара для рекламодателей. Чем активнее пользователь в сети, чем больше он пишет постов, расставляет «лайков», ищет что-то в поисковых системах, тем более многочисленную и одновременно более нюансированную (с каждой операцией он оставляет больше сведений о себе) аудиторию он производит, которая затем продается собственниками медиа рекламодателям.

Как мы видим, в отличие от наемных работников – как рабочих-сборщиков, так и штатных программистов, – пользователи за свой производительный труд не получают никакой компенсации от собственников социальных медиа. Парадоксальным образом уровень эксплуатации рядового пользователя Facebook несравнимо выше чем, уровень эксплуатации китайского рабочего, трудящегося в сборочном цехе. Последний получает хотя бы минимальную компенсацию за свой труд, пользователь же не получает ничего, – собственник медиа использует его труд абсолютно бесплатно, что и обеспечивает корпорациям существенную долю в прибавочной стоимости товара.

В условиях постфордизма не только не преодолеваются традиционные потогонные формы эксплуатации (они скорее маскируются, выводятся из поля репрезентации), но и добавляются новые. Однако эти новые формы, базирующиеся на неразличении труда и не труда, в общественном сознании не воспринимаются как производственная деятельность, которая может эксплуатироваться капиталом. Мы готовы работать бесплатно, платить за возможность работать и более того – работать тогда, когда мы даже не подозреваем, что работаем.

 

Креативный класс и трудовые мигранты

 

С авторами, описывающими современные трансформации в производственном процессе в исключительно положительной и оптимистической тональности, можно согласиться в том, что многие традиционные марксистские концепции применительно к современной стадии развития капитализма требуют серьезного переосмысления. Например, марксово понимание отчуждения, согласно которому, напомним, «…человек (рабочий) чувствует себя свободно действующим только при выполнении своих животных функций – при еде, питье, в половом акте, в лучшем случае еще расположась у себя в жилище, украшая себя, и т.д., – а в своих человеческих функциях он чувствует себя только лишь животным. То, что присуще животному, становится уделом человека, а человеческое превращается в то, что присуще животному» [48].

Действительно, творческая реализация, общение, социальная кооперация, – т.е. все то, что характеризует «родовую сущность» человека, – в условиях постфордистского капитализма включено в процесс производства, и более того – составляет его основу. Как замечает Вирно, «Включение самого антропогенеза в способ действующего производства – событие из ряда вон выходящее. […] Однако это событие не смягчает, а делает еще более радикальными антиномии капиталистической социально-экономической формации. Нет никого несчастнее, чем тот, кто обнаруживает, что его отношения с другими людьми, иначе говоря, его способность к общению, его владение языком, оказываются сведенными к наемному труду» [49].

Между тем, этот абстрактно-теоретический вывод остается не переведенным на язык общераспространённых представлений, и соответственно, не находит подтверждения на уровне чувственного опыта. В отличие от традиционного наемного труда рабочего, который Маркс называет принудительным, представитель креативного класса свое платное посещение коворкинга для работы или время, проведенное в социальной сети, воспринимает как время наслаждения, время активной и полноценной жизни. Кнут заменили пряником. Именно поэтому неспособность представителя креативного класса осознать свой труд как эксплуатируемый только отчасти можно охарактеризовать как ложное сознание, и уж тем более нельзя объяснить неспособностью абстрактно или критически мыслить.

Как и носители позитивно-оптимистического взгляда на современные производственные отношения, Вирно рассматривает постфордизм как ответ на социальную борьбу 1960-1970-х годов, в которой, по его мнению, «нетрудно распознать коммунистические ориентиры», выраженные в «радикальной критике труда, преувеличенном вкусе к различиям и усилению «принципа индивидуации». Именно эта связь с революцией 1960-1970-х позволяет дать постфордизму следующее парадоксальное определение – «коммунизм капитала» (вспомним «либеральных коммунистов» Жижека). Определенные аспекты коммунистической программы и в первую очередь освобождение труда реализуются в рамках капиталистических производственных отношений, что придает постфодистскому способу производства известную амбивалентность.

Однако если переместить фокус внимания с «передового отряда» постфордизма – креативного класса – в сторону менее привилегированной занятости, на группы и слои населения, находящиеся за нижними границами среднего класса, то представление об амбивалентности постфордистских производственных отношений подвергнется серьезному пересмотру.

Творческие профессии и профессии, связанные с информационными технологиями, составляют «матрицу» постфордизма. Все противоречия, конфликты и проблемы современного производства представлены на этом уровне в максимально «стерильном» виде. Однако принципиальные аспекты постфордизма в такой же степени определяют производственный процесс и в других областях производства – сфере обслуживания, строительстве, промышленности. Трудовая миграция – такой же эффект глобальных трансформаций в производственных отношениях, как и креативный класс. Трудовые мигранты не в меньшей степени, чем программисты или рекламщики, – лицо нового глобализованного мира. В Кыргызстане только по официальным данным количество трудовых мигрантов составляет 544.365 человек, или 10% [50] населения страны, а по неофициальным – в два раза больше. Ежегодный объем денежных переводов, осуществляемых трудовыми мигрантами только через банковскую систему, составляет около двух миллиардов долларов, или почти 20% от ВВП [51].

«Даже самая неквалифицированная рабочая сила является интеллектуальной рабочей силой, «массовой интеллектуальностью» [52] – это еще один тезис Вирно о постфордизме. Согласно Вирно, «Массовая интеллектуальность связана не с произведениями мысли (книги, алгебраические формулы и т.п.), но с простой способностью мыслить и говорить. […] Не ученый, но простой говорящий – вот хороший пример массовой интеллектуальности» [53].

Россия – главная страна, принимающая мигрантов из Центральной Азии. Выборы московского мэра осенью прошлого года обострили общественную дискуссию вокруг трудовой миграции, обозначив ее как одну из основных общественных проблем. Во всей этой дискуссии наше внимание привлек один повторяющийся мотив, который, как нам кажется, во многом проясняет постфордистский характер трудовой миграции, и в частности, аспекты «массовой интеллектуальности» и сведения самого «бытия человеком» – т.е. проявления способностей к общению и сообществу – к наемному труду.

Среди немногочисленных сторонников трудовой миграции довольно отчетливо раздавался голос тех, кто в качестве основного аргумента в пользу труда мигрантов из ЦА в России, озвучивал следующую сентенцию: мигранты, в отличие от коренных жителей России, более вежливые, отзывчивые люди, всегда здоровающиеся, улыбчивые и готовые помочь. Причем зачастую этот аргумент звучал не наряду с политэкономическими обоснованиями, а вместо них. Исключительной важностью наделяется не непосредственная трудовая деятельность рабочих-мигрантов, обладающая очевидной производительностью, – то, что мигранты строят, убирают, готовят, возят и выполняют еще множество других работ, отходит на второй план по сравнению с улыбкой и вежливым приветствием.

Статья на сайте «Православие и мир» «Молодая мама в городе с мигрантами» наглядно демонстрирует приведенный нами выше мотив. В короткой заметке женщина рассказывает, как на последних месяцах беременности и сразу после рождения ребенка постоянно сталкивалась с внимательным и обходительным отношением работников-мигрантов – таксистов, официантов, работников ЖКХ. В отличие от русских людей, мигранты и сумку помогут донести, и место уступят, и внимание проявят, поддержат молодую мать:

«Кафе рядом с женской консультацией: расплатилась, собралась уходить, ко мне подлетает официант восточной внешности, подает куртку. Благодарю и уверяю, что беспокойств не надо, я отлично куртку надену — расплывается в улыбке: «Ну как же, я же знаю, как все в эти дни трудно, у меня жена недавно родила!» [54]

Однако молодая православная мать также пишет:

«Когда в новостях сообщают про нелегальную миграцию, я тоже начинаю бояться – преступность, говорят, мечетей понастроят, места на работах позанимают…И по-хорошему я против не только нелегальной миграции, я за то, что у каждого человека должна быть возможность полноценно жить там, где он родился. […]Но последний год — беременности, родов и жизни с младенцем — подарили мне немало разных историй — про мигрантов и не про мигрантов» [55].

Авторка недвусмысленно дает понять, что если бы она столкнулась даже не с негативным, а лишь нейтральным к себе отношением со стороны работников «восточной внешности», если бы таксисты ее просто подвезли, не попытавшись помочь с сумками, а официанты просто обслуживали, как и любого другого клиента, то ее позиция в дискуссии о трудовой миграции могла бы быть противоположной.

Подобную вежливость и приветливость объясняют «особенностями национального характера», «восточного воспитания» или еще чем-то в этом роде из эссенциалистского и примордиального арсенала. В рассматриваемом нами тексте авторка передает рассказ таксиста, который живет в Москве уже тридцать лет (!), но вот собрался возвращаться на родину, потому что «здесь трудно детей нормально вырастить – люди другие, отношение не то». Даже если согласиться с тем, что описываемые поведенческие паттерны – проявление определенной культурной социализации рабочих из ЦА, отличной от социализации коренных россиян, то в рассматриваемом нами контексте они представляются не аспектами «культурного многообразия», а важнейшим фактором в осуществлении этими рабочими своей работы. Рабочий «восточной внешности» должен не просто строго следовать своим должностным обязанностям, но и соответствовать определенным общественным ожиданиям относительно своего поведения и взаимодействия с коренными жителями принимающей страны. Если рабочий этим ожиданиям не соответствует – в силу иной социализации, или, скажем, особенностей характера – его право на труд в России автоматически ставится под сомнение.

По свидетельствам самих рабочих мигрантов, относительно положительный опыт работы и пребывания в России зависит от установления личностных взаимоотношений с работодателями и местными жителями:

«Мне повезло с человеком, у которого работаю: у него я считаюсь членом семьи. Года два назад у меня умерла мать: он сам купил билеты туда-обратно, дал денег на похороны и сам проводил в аэропорт. Я не хочу потерять его доверие, он мне полностью верит, у меня ключи от его дома, я могу входить туда без спроса» [56].

И далее:

«Сейчас я общаюсь со всеми, и со мной здороваются все в округе — я работал и помогал каждому из них по хозяйству. Я могу без стеснения носить свою тюбетейку — всем уже привычно. Для всех я свой, и называют меня на русский лад Ромой. У меня есть ключи от нескольких домов. Все с уважением относятся ко мне, не считают меня человеком низшего сорта, с чем я сталкивался, когда подрабатывал в самой Москве» [57].

Именно эта коммуникация, построенная на самом базовом проявлении интеллекта – лингвистической компетенции, – описывается Вирно как «массовая интеллектуальность». Она реализует себя, в отличие, скажем, от академической или творческой интеллектуальности – являющихся проявлениями специализированных навыков и компетентности, – не в тиши кабинета или артистической студии, а публично, в социальной кооперации, которая только на первый взгляд не имеет отношения к производственному процессу, но в действительности является для него конституирующей.

Вирно отмечает: «Публичность интеллекта […] с одной стороны опрокидывает любое четкое разделение труда, с другой – способствует личной зависимости». «Зависимость является личной в двойном смысле: на работе она связана с зависимостью от того или иного человека, а не от правил, обладающих анонимной принудительной властью, а во-вторых, человек подчиняется целиком и полностью, включая его основную способность к общению и восприятию» [58].

В начале прошлого года резонанс в СМИ вызвал конфликт московского дворника, гражданина Узбекистана, и местного подростка, которому дворник сломал челюсть черенком от лопаты. Дворнику удалось избежать сурового приговора, и этот конфликт остался тем, чем изначально и являлся – бытовой ситуацией, – после вмешательства жильцов домов, которые обслуживал рабочий. Выяснилось, что пострадавший мальчик – отпетый хулиган, терроризировавший всю округу, а дворник – «…Боря, который всегда приходил на помощь». По словам жильцов, Бахром Хуррамов «всегда помогал вносить детские коляски по лестницам, старушкам доносил тяжелые сумки и облегчал выезд со двора местным автолюбителям»:

«Всегда поздоровается, по первой просьбе выполнит все, о чем его просишь. Добрый, отзывчивый, вежливый человек, – написали жители» [59].

Для Бахрома Хуррамова общительность и приветливость сыграли решающую роль в положительном исходе ситуации. Смею предположить, что его многочисленным коллегам с более сдержанным или тем более хмурым характером пришлось бы испытать все тяготы российского правосудия и исправительной системы, помноженные на бытовую ксенофобию, окажись они в подобном конфликте.

Рабочие-мигранты вынуждены постоянно соответствовать положительному образу приветливого и покладистого «восточного человека». Соответствие этому образу обеспечивает не только и не столько ответное приветливое отношение окружающих и способствует налаживанию приятельских отношений – это в условиях постфордизма своеобразный бонус, дополнительный эффект, – а гарантирует саму возможность работы, а зачастую и безопасность здоровья и жизни. В отличие от передовых и продвинутых представителей креативного класса, создающих свои многочисленные образы в социальных сетях, трудовые мигранты вынуждены практиковать подобную креативность не только в интернете. Для безопасной и продуктивной работы мигранту нужно придумать себя заново, начиная с выбора нового, понятного и привычного для местного уха, имени.

Если задаться вопросом, что объединяет дизайнера, программиста и трудового мигранта, то вслед за Вирно можно дать следующий ответ: «очень мало, если учитывать функции, профессиональные компетенции и характеристики рабочего процесса. Но в то же время – все, если принимать в расчет и содержание внетрудовой социализации отдельных индивидуумов» [60]. Как и в случае креативных профессий, в производственной деятельности мигрантов трудно провести четкую линию, отделяющую труд от «не труда». Внетрудовая кооперация в случае мигрантов не в меньшей степени, чем в случае креативного класса, требует задействования креативных и – в первую очередь – коммуникативных навыков.

Подобный взгляд на современный производственный процесс, выделяющий его типичные проявления не только в передовых отраслях, вскрывает условность выделения креативного класса в отдельную социальную группу и указывает на иллюзорность эмансипации труда от отчуждения и принуждения при постфордизме. Передовые формы постфордистского производства на уровне культуриндустрии или сферы новых технологий нужно рассматривать в более широком контексте – наряду с креативностью мигранта-дворника или официанта, – чтобы увидеть, что отчуждение и принуждение в них лишь тщательно замаскированы под «свободу выбора» и «безграничные возможности самореализации».

 

Креативная толерантность

 

Для того чтобы прояснить, насколько выполнимо второе обещание креативного класса – обещание общественной эмансипации, открытости и толерантности, обратимся к анализу текстов массовой культуры, а точнее – кино. Фильм «Небо нашего детства» (также известный под названием «Пастбище Бакая») (1966) режиссера Толомуша Океева и нашумевший в прошлом году фильм молодого кыргызского режиссера Руслана Акуна «Салам, New York» (2013) невозможно сравнивать с кинематографической точки зрения. Однако обе эти картины наделены схожим символическим капиталом, что делает их знаковыми, каждый для своей эпохи. «Небо нашего детства» – один из первых фильмов производства киностудии «Киргизфильм» и первый полностью снятый молодыми выпускниками ВГИКа – выходцами из Кыргызстана. Считается, что именно с «Неба нашего детства» начинается отсчет т.н. «кыргызского чуда».

«Салам, New York», в свою очередь, – первый кыргызский фильм, снятый в период независимости, получивший коммерческий и массовый зрительский успех. Фильм был даже повторно включен в прокат в течение прошлого года большинством бишкекских кинотеатров. Оба фильма являются своего рода комментариями к текущим событиям и выражают отношение передовой части общества к этим событиям, являя, таким образом, своеобразный Zeitgeist, каждый своей эпохи. Иными словами, «Небо нашего детства» – фильм, снятый кыргызской советской интеллигенцией для кыргызской советской интеллигенции, а «Салам, New York» – фильм, снятый кыргызскими представителями креативного класса для кыргызского креативного класса.

Оставив без комментариев трансформацию эстетических вкусов «передовой части общества», обратимся к анализу историй, рассказанных в фильмах. Примечательно, что оба фильма используют идентичную фабулу – главный герой отправляется в путешествие, которое также является своеобразным ментальным трипом, по окончании которого герой вырабатывает свою этическую программу. Так вот, несмотря на идентичность фабул, этические и ценностные ориентиры героев 1960-х и 2010-х оказываются прямо противоположными.

Главный герой «Неба нашего детства» – Калык – живет с семьей своего старшего брата в городе, учится в школе. На летние каникулы он приезжает к своим пожилым родителям, живущим отгонным скотоводством и проводящим лето на отдаленном пастбище в юрте. Отец Калыка – Бакай, серьезно задумывается над тем, чтобы оставить сына у себя, не отпускать в город. Как велит традиция, младший сын должен взять на себя заботу о пожилых родителях, жить с ними, помогать по хозяйству и продолжить отцовский промысел. Калык очарован горными пейзажами, его завораживает сложная и порой опасная работа чабана, отгоняющего от пастбища к пастбищу тысячные табуны лошадей, но его жизнь – не здесь, он городской житель, мечтающий выучиться на инженера и строить дороги или электростанции.

В фильме проблематизируется актуальный для 1960-х годов конфликт между активной модернизацией и традиционным образом жизни. В «Небе нашего детства», как и в ряде других литературных и кинематографических произведений того времени («Первый учитель», реж. А. Кончаловский, по повести Ч. Айтматова), дается сложная, но однозначная интерпретация этого конфликта. Индустриальная и технологическая модернизация, обязательным элементом которой является общественная эмансипация, разрушает традиционное общество и все его репрессивные механизмы воспроизводства (повторяющиеся обычаи и ритуалы). Сам процесс модернизации при этом понимается как исключительно болезненный и травматичный, но неизбежный и, в конечном счете, положительный. Модернизация и эмансипация, приводящие к разрушению привычного традиционного уклада, в соответствии с этим прогрессистским взглядом, воспринимались как этап перехода, даже некоего взросления. Эта аналогия с взрослением может быть описана в психоаналитическом ключе как эдипальный период, когда взрослеющий подросток обуреваем желанием избавиться от власти Отца, «убив» его.

«Небо нашего детства» – не что иное, как визуализация этого фрейдовского мотива. Кульминация фильма – сцена, в которой Бакай жестоко избивает свою жену, осмелившуюся не согласиться с мужем относительно будущего их сына. Мальчик прекращает насилие отца, почти в буквальном смысле реализуя сюжет мифа об Эдипе – берет палку и бьет отца по голове. Отец повержен, а вместе с ним, символически, и весь его мир – пусть даже и поэтизированный в фильме, но однозначно обозначенный как мир насилия и отсталости. Калык возвращается в город, в школу. Встреченный им случайно перед отъездом с пастбища отец целует мальчика и сует ему деньги — «на книги».

В «Салам, New York» главный герой также отправляется в путешествие – в Нью-Йорк, представленный в фильме как локус современности, прогресса и реализовавшейся эмансипации. Главный герой едет в центр глобального мира, понятно, – за своей американской мечтой, – получить образование в лучшем университете мира и зарабатывать много денег. После целого года трудностей и всевозможных эмигрантских перипетий главный герой добивается своего – поступает в университет, влюбляется в свою соотечественницу, оканчивает учебу, и, наконец, получает престижную и высокооплачиваемую работу. Когда герою до осуществления его мечты остается сделать последний шаг – подписать контракт, он отказывается от него и возвращается в Кыргызстан. Герой узнает, что у его отца на родине возникли серьезные проблемы, по подложным обстоятельствам он оказался арестован, и, отказываясь от своей мечты, главный герой спешит на помощь отцу, а также чтобы «создать семью, построить дом и работать на благо родины».

На месте аффирмации прогресса и эмансипации, отказа, или как минимум постановки под сомнение, семьи и «традиционных ценностей» в 1960-е, в 2010-е оказывается реакция и аффирмация «крови и почвы». Чем можно объяснить такую противоположность финалов? Почему ценностный горизонт молодых людей, и не просто молодых людей, а тех самых креативных инноваторов, толерантных и открытых, включает в себя такую архаику, как семья и любовь к родине? Как это сочетается с существующим как универсальное представление индивидуализмом представителей креативного класса и их отказом от нуклеарной семьи как модели отношений (вспомним Тоффлера и Флориду)?

Называя толерантность в качестве одной из ценностей креативного класса, Флорида, конечно же, имел в виду толерантность к проявлениям разнообразия и различным отклонениям от нормативности – расовой, гендерной или сексуальной. Однако, как мы уже отмечали выше вслед за Бруксом и тем же Флоридой, одной из главных характеристик креативного класса является – бесконфликтность, стремление к компромиссу и консенсусу. Поэтому насколько представители креативного класса толерантны к проявлениям многообразия, настолько же они толерантны ко всему тому, что этому многообразию всегда угрожало – т.н. «традиционным ценностям».

Такая всеобъемлющая толерантность, например, распространена в бишкекской художественной среде. Однако только для носителя прогрессистской логики, для которой конфликт – неизбежный этап разрешения противоречия, анти-патриархальная риторика молодого художника, призывающего к «обобществлению семьи» и его же традиционное патриархальное празднование своей свадьбы, с соблюдением всех древних традиций, – факторы для возникновения «когнитивного диссонанса». Для самого же художника и его креативных друзей и коллег, принадлежащих к поколению, для которого «конформизм перестал быть проблемой» – это ничем не примечательная, абсолютно нормальная ситуация.

Вирно для обозначения этой разнонаправленной толерантности, или, по словам Брукса, – флексидоксии, использует слово оппортунизм. Оппортунизм – это реакция современного человека, включенного в постфордистские производственные отношения, отмеченные «внезапными поворотами, перцептивными шоками, постоянными обновлениями и хронической нестабильностью». Таким образом, «оппортунист – это тот, кто противостоит течению взаимоисключающих возможностей, находясь в ситуации готовности по отношению к наибольшему их числу, подчиняясь ближайшей и затем следуя от одной к другой» [61].

Оппортунистский принцип не иметь никаких принципов обладает исключительным производительным потенциалом и активно эксплуатируется в постфордистском капитализме. Гибкость и способность сочетать несочетаемое – самые востребованные профессиональные характеристики.

В условиях тотальной нестабильности и перманентного обновления модернизация как конфликт нового и старого, должный разрешиться не в пользу последнего, кажется просто невозможной. Технологические инновации более не представляют собой вызов традиционным ценностям и практикам. Современная ситуация характеризуется не конфликтами, а парадоксами. На полях Кыргызстана и Таджикистана вместо тракторов и комбайнов сегодня могут использоваться волы и деревянные плуги, при том что жители этих же сел являются активными пользователями социальных сетей, к которым они подключаются со своих телефонов с помощью мобильного интернета.

Отсутствие конфликта, замена его пусть и парадоксальным, но компромиссом, многими воспринимается не как проявление, скажем, инфантильности, а наоборот, как положительная характерная черта современности. Однако положительно такую толерантность можно рассматривать лишь на уровне относительно привилегированной социальной группы, экономически и социально защищенной. Эмансипация и традиционные ценности для среднего и креативного класса – это своего рода опции, из которых даже не нужно выбирать, их можно креативно и инновативно сочетать, как традиционный орнамент с костюмом современного кроя. Однако на уровне менее защищенных групп выбор опций и возможность их сочетания исчезает.

Для абсолютного большинства населения «традиционные ценности», не встречающие более критики и осуждения в «передовых слоях» общества, составляют единственную «опцию», и более того, именно эти уязвимые слои населения – «простой народ» – обеспечивают воспроизводство «традиционных ценностей» в качестве опции для буржуазии и среднего класса. Если последние компенсируют и ретушируют репрессивные аспекты этих ценностей креативными сочетаниями и превращением их в спектакль «для мамы» или «для родственников», то на уровне «простого народа» репрессивный механизм работает на полную мощность:

«Если исследования в 1999 и 2001 годах показали, что против своей воли, в результате похищения, замуж вышли 33% киргизок, то данные 2004 года говорят о показателе подобных «союзов» в 57%. Среди сельских жителей в возрастной группе от 16 до 25 лет количество женщин, похищенных без их на то согласия, составляет сейчас 75%. Если проследить ситуацию за последние 40-50 лет, то можно отметить значительное увеличение числа похищений невест в стране. Так, общее число похищенных женщин за этот промежуток времени увеличилось с 64 до 85%» [62].

Не будет преувеличением сказать, что пышные тои прогрессивных художников – это не в последнюю очередь легитимация «традиционных» свадебных обычаев, вроде насильственной кражи невесты.

Предсказанное Тоффлером и описываемое Флоридой как свершившийся факт падение нуклеарной семьи в США контрастирует с описанной нами выше актуализацией семьи как ценности для кыргызстанского креативного класса. Однако это противоречие имеет свое объяснение. Согласно Тоффлеру и Флориде, семья перестает функционировать как в первую очередь экономическая «ячейка общества». Механизмы этого модуса семьи маркетизируются на разных уровнях – от отсутствия необходимости готовить ввиду наличия еды быстрого приготовления и развитого общепита до наличия страховых и кредитных возможностей для обеспечения себя жильем, образованием и здравоохранением. Семья перестает восприниматься как источник стабильности и социальной защиты одновременно с деградацией социального государства, также выступавшего источником социальной защищенности людей. Однако в этой перспективе оказываются несколько переоцененными возможности рынка. Во-первых, не все группы населения, даже в экономически развитых странах, как США, могут себе позволить отказаться от семьи как формы экономического существования и социальной защиты, тем более на фоне отказа от социальных обязательств государством. Во-вторых, не везде в мире существуют необходимые производительные, логистические, а главное – покупательные возможности для того, чтобы рынок стал единственным ответом на неолиберальную приватизацию социальной защиты населения.

В Кыргызстане не только не происходит разрушения нуклеарной семьи, даже на уровне продвинутого креативного класса, а наоборот – традиционная семья, а также архаичные формы и практики общинной и семейной солидарности и взаимопомощи, а вместе с ними и патриархальные и репрессивные представления и обычаи, извлекаются из бабушкиных и дедушкиных сундуков [63]. Эта актуализация «традиционных ценностей», патриотических и националистических настроений, будучи обусловленной экономической нестабильностью Кыргызстана, также является проявлением универсальной тенденции, – типичным для неолиберализма ответом на тревогу, нестабильность и непредсказуемость постфордистского капитализма и выражается в росте влияния правых и консервативных сил во многих странах мира.

 

Заключение

 

В постсоветском Кыргызстане центральное место в представлениях о социально-классовой структуре общества занимают репрезентации среднего и креативного классов. Другие страты общества, а также марксистские представления о социально-классовой структуре практически отсутствуют в сфере репрезентаций. Средний и креативный классы представляются локомотивами общества. С увеличением численности и влияния среднего класса связываются надежды как на экономическое, так и на социально-политическое развитие общества. В целом, такие представления типичны для неолиберализма, и в этом кыргызстанская ситуация не отличается от общемировой.

Между тем, в формировании и функционировании представлений о социальных классах в постсоветском Кыргызстане конституирующую роль играют также специфические факторы советского и постсоветского социально-экономического контекста. Так, представления о среднем классе прочно связаны с «городской культурой» и ностальгическим текстом Фрунзе/Бишкека. Экономическими факторами формирования кыргызстанского среднего класса выступили приватизированные в 1990-е советские городские квартиры и культурный капитал городских жителей.

Креативный класс и связанные с ним представления – «креативная экономика», «креативная город» – взяты на вооружение либерально ориентированными политическими силами. Эти тексты лежат в основе либеральной программы развития, альтернативной магистральным дискурсам кыргызстанского политического поля – националистическому и имперско-евразийскому. Однако критическое рассмотрение этих оптимистически-позитивных представлений в контексте глобальных трансформаций производственного процесса (постфордизм) и их локальных специфических проявлений позволяет серьезно усомниться в возможностях креативного класса выступать в качестве локомотива общественных преобразований.

Креативный класс как общественная группа настолько же уязвим перед противоречиями современных капиталистических производственных отношений – эксплуатацией и отчуждением, – как и другие, менее защищенные и привилегированные социальные слои – трудовые мигранты или люди, занятые в обслуживающем секторе. Реакция креативного класса на нестабильность и перманентную изменчивость своего экономического положения выражается в поиске или создании химер стабильности и упорядоченности, что приводит к актуализации т.н. «традиционных ценностей» и росту правых и консервативных настроений в общественных отношениях и политической сфере.

Цель нашего анализа заключалась, однако, не только в критике позитивных представлений о креативном и среднем классах и вскрытии их иллюзорности, но и в указании на необходимость выработки иной, действенной альтернативы как консервативным, так и неолиберальным тенденциям в политическом пространстве Кыргызстана. Альтернативы, которая бы учитывала всю комплексность современных производственных отношений и включала бы в себя все множество трудящихся людей.

 

ЧАСТЬ 1

СОДЕРЖАНИЕ АЛЬМАНАХА ШТАБА № 1

 


 

[23] Флорида Р. Креативный класс. Люди, которые меняют будущее. С. 90-93. Назад

[24] Toffler A. The Third Wave. Bantam Books, 1981. Назад

[25] Ibid. P. 207-226. Назад

[26] Ibid. P. 265. Назад

[27] Брукс Д. Бобо в раю: откуда берется новая элита. М., 2013. С. 244-245. Назад

[28] Там же. С. 246. Назад

[29] Флорида Р. Креативный класс. Люди, которые меняют будущее. С. 86. Назад

[30] Там же. С. 25. Назад

[31] Там же. С. 29. Назад

[32] Там же. С. 94-98. Назад

[33] Фриланс и работа в интернете. Назад

[34] Вирно П. Грамматика Множества. К анализу форм современной жизни. М., 2013. С. 133. Назад

[35] Там же. С. 134. Назад

[36] Там же. Назад

[37] Там же. С. 131. Назад

[38] Большая часть из них, правда, просуществовала совсем недолго, что свидетельствует о том, что «креативный класс» в Кыргызстане – это в большей степени текст, нежели статистически верифицируемая социальная группа. Назад

[39] Максат Сабыров: Многие ждали открытия коворкинга // Вечерний Бишкек. 2012. 29 октября. Назад

[40] Там же. Назад

[41] Вирно П. Грамматика Множества. К анализу форм современной жизни. С. 135. Назад

[42] Там же. С. 132. Назад

[43] Tapscott D. The Digital Economy, цит. по: Terranova T. Free Labor: Producing Culture for the Digital Economy // Social Text. Summer 2000. Vol. 18. № 2 (63). Р. 37 (перевод на русский автора). Назад

[44] См., например: Jenkins H. Convergence Culture. New York University Press, 2008. Назад

[45] На английском прилагательное ‘free’, которое можно перевести и как свободный, или добровольный, и как неоплачиваемый, сохраняет коннотацию амбивалентности. Назад

[46] Terranova T. Free Labor: Producing Culture for the Digital Economy. Р. 37. Назад

[47] Fuchs C. Class and exploitation on the Internet // Digital labor. The Internet as playground and factory / Ed. Trebor Scholz. New York: Routledge, 2013. P. 211-224. Назад

[48] Маркс К. Экономическо-философские рукописи 1844 года. М., 2010. С. 328. Назад

[49] Вирно П. Грамматика Множества. К анализу форм современной жизни. С. 72. Назад

[50] ФМС опубликовала данные о количестве мигрантов в России. Назад

[51] Объем переводов трудовых мигрантов за 9 месяцев 2013 года составил $1,5 миллиарда. Назад

[52] Вирно П. Грамматика Множества. К анализу форм современной жизни. С. 139. Назад

[53] Там же. С. 140. Назад

[54] Молодая мама в городе с мигрантами // Православие и мир. 2013. 27 августа. Назад

[55] Там же. Назад

[56] Мигранты и местные // Московские новости. 2013. 18 апреля. Назад

[57] Там же. Назад

[58] Вирно П. Грамматика Множества. К анализу форм современной жизни. С. 39. Назад

[59] Московский школьник, которому дворник сломал челюсть, бил сверстников и выкладывал ВИДЕО издевательств в Сеть // News.Ru. 2013. 10 января. Назад

[60] Вирно П. Грамматика Множества. К анализу форм современной жизни. С. 136. Назад

[61] Вирно П. Грамматика Множества. К анализу форм современной жизни. С. 107. Назад

[62] Более половины женщин Киргизии подвергаются насилию // News-Asia. 2013. 16 января. Назад

[63] См. подробнее текст А. Капаловой «Неформальная экономика на службе социальной защищенности». С. 252 Назад