А. Аграновский. Паранджа

 

Статьей «Паранджа» из советского журнала 1929 года (хранящегося в нашей библиотеке) мы открываем серию публикаций архивных материалов, относящихся к истории советизации Средней Азии — противоречивого опыта, совмещающего репрессивный колониально-ориенталистский вектор с вектором эмансипаторным.

Буквально с первых дней установления советской власти в Средней Азии большевики начали активную и жестокую борьбу с господствующим на этой территории патриархальным жизненным укладом. Революционное стремление разрушить старый мир и построить новый нигде более так отчетливо и непосредственно не проявило себя и не произвело такой сложной и неоднозначной динамики как в Средней Азии, где в течение двух десятков лет были уничтожены практически все веками складывавшиеся мировоззренческие и жизненные практики, а взамен их были созданы новые социальные институты и установлены совершенно иные социальные отношения.

Этот период нового жизнестроения на территории Средней Азии вбирает в себя одновременно и опыт колоссальной модернизации экономики и социальной жизни и соответствующей ему общественной эмансипации, и опыт колониального подавления и разрушения социальных отношений.

 

«Красная нива». № 46, 1929 г. 
Иллюстрированный литературно-художественный и общественно-политический журнал. Известия ЦИК СССР и ВЦИК.
Стр. 6-7.

 

СМОТРЕТЬ ИЛИ СКАЧАТЬ PDF СТАТЬИ

 

ПАРАНДЖА

 

А. Аграновский

 

«На это заседание съезда совета пришли тысячи женщин и девушек — учащихся города с требованием об издании декрета о снятии паранджи».
(Из самаркандской газеты).

 

ПаранджаЭто была наглая ложь. Я присутствовал на всех заседаниях с момента открытия съезда советов до часа его закрытия, но того, что сообщает газета, не видел. Было другое: в первый день работы съезда в торжественной части на трибуну поднялась работница-узбечка, приветствовала делегатов, привела несколько горьких примеров тяжелой участи узбекской женщины и высказала пожелание о скорейшем осуществлении лозунга советской власти насчет раскрепощения женщин. Вот все, что было сказано. Никаких «тысяч», никаких требований, да и вообще с каких это пор в Бухаре объявились в учебных заведениях «тысячи женщин и девушек»?

Газетная заметка произвела гнетущее впечатление. Обидно было за газету, за автора. Зачем выдумывать, лгать, зачем срамить себя всенародно?

На смену первому настроению пришло соображение более серьезного порядка. Ведь вот так создается общественное мнение. Сегодня «требуют» декрета о снятии паранджи бухарские «тысячи», завтра потребуют этого ферганские женщины и девушки, — а там пойдут миллионы. Прочтут об этом в Ташкенте, в Москве и впрямь решат, что таково единодушное требование всех женщин Узбекистана. Но так ли это? Действительно ли назрел вопрос о декрете? Действительно ли настал момент, когда правительство должно административным путем объявить паранджу вне закона? Или, быть может, узбекской женщине должна быть оказана совсем иная помощь, и общественное внимание должно быть мобилизовано для осуществления совсем иных чаяний узбекской женщины?

В течение полуторамесячного путешествия по Средней Азии я был неоднократно осаждаем женотделами различных городов, которые настаивали на издании декрета против паранджи. И в Бухаре, и в Фергане, и в Андижане меня засыпали самыми жуткими фактами из области преследования женщин, которые в основном сводились к тому, что будет декрет — будет раскрепощена женщина, не будет декрета — революция в опасности. А между тем все жуткие факты, которые приводились женработниками, меньше всего говорили за спасительный декрет. Но таково единодушное мнение женотделов, «так проходит слава по миру», так создается общественное мнение, и в этом году к годовщине женского дня, наперед можно сказать, опять появятся статьи за декрет, призывы, резолюции «тысяч женщин и девушек», снова будет истерика, и снова общественное внимание будет отвлекаться от истинных, неотложных задач, стоящих на пути действительного раскрепощения женщины Ближнего Востока.

 

* * *

Ведь вопрос в правильном анализе происходящих сейчас в Узбекистане процессов борьбы за паранджу и против нее.

Когда я узнаю, что в селе Купъяр, Янги-Курганского района, Коримбаев Курсан убил свою жену Адаместан за то, что та отказалась жить с ним и потребовала развода, я говорю: Курсан Коримбаев не против паранджи. Он деспот, и вне зависимости от того, будет ли издан декрет или не будет издан, до тех пор, пока мы не перевоспитаем подобных извергов и деспотов, они будут издеваться над женщиной.

Я открываю сводку андижанского прокурора о движении дел, «связанных с раскрепощением» женщин, и читаю:

«В селении Мундус Ибрагим Умарбеков предложил своей жене Джасибе переехать на новое местожительство. Когда та отказалась, он ударом ножа убил ее».

«Хасанбай Мурзакаримов нанес своей жене Кумрехан четыре ножевые раны за то, что она несвоевременно приготовила ему чай».

Сводка длинная, в ней приводится десятка два аналогичных «дел». Но опять-таки, по мере того, как я вчитываюсь в материал, все яснее и яснее становится, что вопрос не в декрете о снятии паранджи, в приведенных примерах не упомянуто даже слово «паранджа», возможно, что Кумрехан, несвоевременно приготовившая чай Хасанбаю, вполне правоверная мусульманка и активная сторонница паранджи. Почему же эта история попала в сводку прокурора о делах, «связанных с раскрепощением»?

Убийство женщины из-за несвоевременно приготовленного чая и из-за того, что она сняла паранджу, конечно, явления одного порядка. И то и другое говорит за то, что женщина — раба мужчины, что она ни во что не ценится. Но следует ли отсюда, что декретом можно решить этот вековечный вопрос, что достаточно издание декрета об обязательном снятии паранджи, чтобы женщина сразу воспрянула, муж пал моментально ниц, а женотдел и все мы, вместе взятые, считали бы себя свободными от систематической углубленной работы по перевоспитанию аула и кишлака?

В Бухаре узбек облил себя керосином и сжег себя всенародно из-за того, что обе его жены раскрылись. Вы чувствуете силу протеста? В Андижанском округе в одном селе группа узбеков отрубила голову раскрытой женщине и, как футбольным мячом, играла головой на глазах у односельчан. В третьем месте раскрытая женщина, спасаясь от преследовавшего ее мужа, стучалась во все двери, но ни один сосед не впустил несчастную в дом. Она была зарублена в присутствии десятка мужчин и женщин.

И вот такому варварству, для определения силы которого не подберешь подходящего эпитета, пытаются противопоставить декрет. Женщина вправе де будет заявить мужу: не я сняла паранджу, меня заставил декрет. Ах, декрет? — переспросит муж, тогда прошу извинения. Больше не буду мучить тебя, издеваться и резать.

О, какая наивность!

Сижу на бухарском съезде советов, на том самом, который приветствовали «тысячи женщин и девушек», «требуя» издания декрета, и внимательно вслушиваюсь в речи делегаток. Я не понимаю узбекского языка, но по горячим глазам, по страстной жестикуляции догадываюсь, что товарищи говорят об очень серьезных обидах. С нетерпением жду перевода.

«Обращаю также внимание съезда на то, что у нас совершенно отсутствуют клубы и школы, что в период раскрепощения женщины совершенно недопустимо, ибо она лишена возможности проявить активность».

«В 1926 году была проведена земельная реформа. При разделении земли была также привлечена женщина. Землю ей дали, но кредита и другой соответствующей поддержки не дали, и она вынуждена была отдать свою землю в аренду баям. Из этого видно, что сельское хозяйство, которое поручено было женщине, не может обойтись без государственной помощи».

«Райисполкомы и сельсоветы совершенно не втягивают раскрытых женщин в общественную работу, и женщина стоит в стороне от всякой культурной и общественной жизни».

«Наши женщины из-за недостатка общественной помощи зачастую идут на улицу и развивают проституцию. Наша женщина абсолютно неграмотна, некультурна, и потому снятие паранджи далеко еще не есть раскрепощение женщины».

А в частной беседе одна делегатка-коммунистка, председатель крупного сельсовета (узбечка), сказала еще яснее:

- У нас есть женщины, которые поверили нашему лозунгу, сняли паранджу и… воюют сейчас с мужьями. Были бы они самостоятельны, учились бы ремеслу, грамоте, шли бы к светлому пути т. Ленина, они бы выиграли борьбу с мужьями. Но, дорогой товарищ, поддержки нет, женщина одинока в борьбе, проходит месяц, другой, от лозунга ничего не остается, и опять приходится одеть паранджу, и только синяков на теле прибавляется новых много-много…

Беру цифру. Из бюджета узбекского Наркомпроса на женское образование отпущено было в прошлом году всего 4 проц. И это при стихийной тяге узбекской женщины к учебе и раскрепощению! Какой декрет о снятии паранджи, архистрого проведенный в жизнь, с самыми тяжкими карательными санкциями за противодействие, сумеет при таком положении удержать раскрывшуюся женщину на ее новых позициях (в борьбе с мужем), если она весь свой век вынуждена прожить в невежестве, если даже грамоту не дают ей изучить!

Советское законодательство в защиту женщин и в частности в защиту восточной женщины — лучшее в мире. Это признано всеми. Никогда в истории человечества женщина не была поставлена на такую высоту перед законом общества, как это нам удалось осуществить сейчас. Весь вопрос только в умелом и полном применении наших законов на практике, весь вопрос в мобилизации сочувствия к этим законам со стороны широчайших масс трудящихся.

Но вот я узнаю, что ответственный работник и член ЦИК Узбекистана, член партии, некий Касим Хаджаев сам активно агитирует против раскрепощения женщины. Заодно и против латинизации узбекского письма, ибо латинское «t» похоже на крест, а христианство несовместимо с магометанством. Повод присмотреться ближе к вопросу о «сочувствии широчайших масс» более чем подходящий. Изучая проблему, обнаруживаю:

Бывший начальник уголовного розыска, работающий сейчас в окружном земотделе в Бухаре, некий Азимов, изнасиловал в 1925 году трех девушек. Судом вынесен приговор, что «в силу малограмотности» обвиняемого наказание выносится ему условно. В 1926 г. Верховный суд отменил приговор, его дело затянулось до 1929 года, а сейчас оно прекращено за давностью.

За 1928 г. по Андижанскому округу не прошло через суд ни одного дела о калыме, о выдаче замуж малолетних, о многоженстве. По Сурхан-Дарьинскому округу из рассмотренных за целый 1928 г. «бытовых» дел (их называют бытовыми, а не мешало бы называть яснее: уголовно-бытовыми) 89 прекращено, а обвиняемые по остальным делам (развращение малолетних, купля женщин), кроме четырех обвиняемых, оправданы.

Обследование загса Старой Бухары показало, что за 1928 год гузарными комиссиями (участковыми сельсоветами) выдано девушкам 169 фиктивных удостоверений о совершеннолетии. Горсовет знал об этом, но не принял мер.

Вот вам и «сочувствие широчайших масс». Обнаружены случаи, когда в загс являлись «невесты» с куклами. Когда такую невесту спрашивали для формы, согласна ли она выйти замуж, ответ раздавался из-под стола, хотя роста невеста была нормального: жених надевал на невесту высокий колпак и всю ее закрывал паранджей.

Значит, дело не только в законе, не только в декретах, а в коренной ломке тысячелетних традиций и варварских обычаев. Дело в перевоспитании хотя бы передовых отрядов, но в том-то вопрос, что даже в среде передовых отрядов далеко не выкорчеваны наследия прошлого.

Директор Ферганского педтехникума (коммунист) за два дня до женитьбы говорил приятелю, что, «кажется», женится на Шакаровой. «Ну, как? — спросил его приятель через несколько дней, — женился?» — «Да, — ответил директор педтехникума, — но не на Шакаровой. Товарищи другую посоветовали».

В Фергане исключили девушку-ученицу из комсомола за то, что она осмелилась взять у другого комсомольца учащегося несколько орехов. Это было расценено как разложение, разврат.

Директорская женитьба и история с орехами — явления одного порядка: узбекская женщина еще не завоевала у мужчины должного к себе отношения. Член партии Тимур-Нажим, сотрудник газеты «Таджик», имея жену европейку и живя с ней вполне «законно», одновременно платил калым гиджуванскому мулле за его дочку. Недавно Тимур-Нажим женился на этой девочке, которой было от роду 13 лет, жене-европейке сказал: «Эта женитьба мне выгодна, так как выплаченный калым составляет большое состояние».

Мне говорили, что один активист-батрак на вопрос, что он сделал бы, если бы он
заработал много денег, ответил не задумываясь: «Если бы имел много денег, купил бы красивую жену, сокола и нанял бы малая». Допустим, что это анекдот, но далеко ли ушел приведенный анекдот от жизни, от покупки журналистом-коммунистом 13-летней девочки у муллы?

Селькор обращается в газету «Кзил Узбекистан» с вопросом: «Старик-отец пришел с топором к заведующему кооперативом отомстить ему за позор дочери, с которой сошелся заведующий кооперативом. Кооператор убил старика выстрелом из револьвера. Кто виноват? Барышня, любовник или отец?» И вот запрос селькора передается газетой для «разрешения»… в коллегию защитников.

Надо ломать быт. Вот единственный вывод, который напрашивается, и конечно, не декретом и не путем издания обязательных постановлений. К сожалению, это не всем ясно. В Янги-Курганском районе сагитированный отряд пионеров напал на арбу, в которой ехало несколько закрытых женщин, и с шумом и гиком сорвал со всех паранджу. В селении Асане женщина-милиционер (узбечка) и зав. женотделом срывают на улице паранджу у проходящих женщин. Куда это годится?

В ряде мест Узбекистана «активная» борьба с паранджей оказалась понятой крайне превратно. Население решило, что речь идет о парандже и чачване, как таковых, и женщины стали заменять паранджу и чачван сатиновыми вуалями «яхтай» и большими платками. Вот как можно извратить идею подлинного раскрепощения!

Проблема разводов — особая тема. В последнее время количество разводов настолько выросло, что превратилось в большое бытовое явление. Но напрасно вы стали бы допытываться у лиц, коим этим ведать надлежит, о причинах этого явления. Никто ничего не знает, никто этим вопросом не интересуется. В лучшем случае представят ничего не говорящие цифры. А между тем правильный анализ причин массовых разводов внес бы большую ясность в методы дальнейшей борьбы за раскрепощенную женщину.

Почему жены стали уходить от мужей? Есть «теория» — ее охотно распространяют, — что разводы происходят на половой почве. Возможно, что в этом есть доля правды? Но неужели этой убогой теорией исчерпывается весь вопрос? А где процессы расслоения семьи на почве политической борьбы, на почве борьбы женщины за самостоятельность, наконец, на почве классовой борьбы (покупка баями бедняцких дочерей)?

Мне известен случай иного развода. Фатима Азимова, женщина преклонных лет, вдруг сбросила паранджу. 40 лет носила паранджу, была правоверной мусульманкой, народила множество детей, ходила дважды с мужем в Мекку и вдруг — или разреши снять паранджу или дай развод.
Фатима Азимова, 40 лет не снимавшая паранджи, оказалась… Ксенией Ивановной Барановской. Дочь сахалинского ссыльного, она 10-летней девочкой была продана за водку нынешнему мужу, отбывавшему там за какое-то преступление наказание. С тех пор прошло много лет. Ксения забыла и родителей, и родину, и язык свой, даже лицом стала узбечкой, и вдруг… Вот это-то «вдруг» остается неизученным нашими женотделами, которые регистрируют разводы, но не пытаются углубиться в их причины.

В Асаке я специально интересовался в загсе вопросом о разводах. Оказалось, что заведующая загсом, активная партийка, когда к ней являются регистрировать развод, считает «невозможным» выяснять причины развода. Это дело частное. Загс не в праве вмешиваться.

- Декрет, декрет! – вопят на собраниях «активистки». — Освободите женщину от конской вуали, раскрепостите женщину-узбечку! А сами не пытаются даже изучить такого простого, но вместе с тем первостепенной важности вопроса, имеющего прямое отношение к декрету, как вопрос о происхождении разводов, вопрос о характере наступившей ломки быта.

 

* * *

День за днем узбекская женщина отвоевывает все больше и больше прав на участие вместе со всеми в грандиозной перестройке и стройке народного хозяйства своей страны. Мы можем похвастать и без декрета исключительными завоеваниями в этой области. Но все это дается не легко, это стоит многих десятков и сотен женских жизней, это сопряжено с мучительной неравной борьбой, ибо на стороне женщины почти что только «голый» закон, на стороне мужчины — кулак-бай, тысячелетние традиции, темнота, невежество, косность общественности, а иногда прямое сочувствие известной части советского аппарата и даже членов партии средневековым навыкам и взглядам. Значит, вопрос не в декрете.

Когда женщину убивает озверелый муж-собственник, бороться с преступником нетрудно. Наш суд не щадит убийц. Гораздо труднее предупредить убийство, — создать такое настроение в обществе, при котором невозможны были бы зверские расправы с женщиной. Декрет о парандже не только не явился бы спасительным средством, ибо он вызвал бы еще большую ярость и без того обозленных наших классовых врагов, совершенно правильно расценивающих борьбу с паранджей, как борьбу с ними в первую очередь, но, что особенно важно, он отвлек бы нас от истинных задач, стоящих перед нами в борьбе за раскрепощенную женщину.

Решение вопроса не в декрете, а в вовлечении раскрывшихся уже женщин и тех, которые еще закрыты, в активную общественную жизнь, в классовую борьбу с байством, в учебу. Надо научить женщину грамоте и ремеслам. Решение вопроса не в декларативных законоположениях, а в превращении забитых узбечек в самостоятельных, сознательных и активных участников строительства. («Обращаю внимание съезда, что у нас совершенно отсутствуют клубы и школы!..») А это можно будет провести в жизнь только тогда, когда удар будет перенесен на подлинное перевоспитание масс и на решительную борьбу с теми, кто, сидя в нашем аппарате и прикрываясь советской маской, искажает наше законодательство, искажает установку партии на раскрепощение женщины. Нельзя сколько-нибудь серьезно ставить большой вопрос об объявлении паранджи вне закона, когда в Бухаре на глазах у всех наша советская кооперация закрывает единственную женскую лавку, так как она «невыгодна»: мужчина покупает товар раз-два, а женщина час выбирает. Мы не сумели еще научить женщину в лавку ходить, а мужчин — отпускать им метр бумазеи, где нам до «вопроса в целом»!

И пусть меня простят горячие сторонники немедленного издания декрета, но эта страстная тяга к декрету производит впечатление, что его сторонники хотят прикрыть им свою слабость. Вместо борьбы — настоящей, серьезной, систематической, длительной — за новый быт и коммунистическое общество, вместо вовлечения в эту борьбу широчайших масс трудящихся, и в первую очередь батрачества и бедноты, они хотят одним росчерком пера решить все больные вопросы.

Декрет об обязательном снятии паранджи нужен, но надо подготовить почву для него, чтобы он не превратился в фикцию.